Я посмотрел на часы: стрелка приближалась к двенадцати. «Ну, давай!» — крикнул я своему человеку. Тот достал огромный нож и стал мощными взмахами перерезать веревки. Стоявший рядом со мной Брюс Форсайт сказал: «Молодец, Алан. Это будет очень эффектное зрелище.» «Надеюсь, что так, Брюс.»
Веревки были перерезаны, и шары, к моему облегчению, грациозно поплыли вниз к возбужденной толпе. «Ну, слава богу, — подумал я. — Хоть это скрасил сумасшедший вечер.» «Отлично, Алан! Превосходно!» — говорил Брюс. «Господа, поглядите сюда!» — добавил он, поворачиваясь к своим высокопоставленным друзьям. «Восхитительно!» — отвечали те.
И в этот момент я заметил, что мой человек идет по галерее к другому концу зала, с тем же страшным ножом в руке. Я сразу понял, что задумал этот тип: он хотел срезать остальные веревки, чтобы огромные сетки обрушились вниз. Кого-нибудь могло поранить, меня бы посадили, обложили бы таким штрафом, какой я не в состоянии уплатить. Катастрофа! «Стой! — завопил я. — Эй ты, там, с ножом! Не делай этого, так тебя расперетак!» Но эта скотина помахала мне рукой, деловито влезла на балюстраду и спокойно перерезала одну веревку. Я опоздал. Пока я туда добежал, он успел перерезать все веревки, и сетки со свистом рухнули вниз. Десятки танцующих оказались в сетях; они барахтались в них, как гладиаторы в фильмах про римские игрища. Крики, визги, паника. Студенты, конечно, не могли упустить своего шанса: они схватили сетки и стали подкидывать людей. Человек, который устроил всю эту катавасию, между тем исчез. Я вернулся в бар, где сидели именитые гости.
Брюс Форсайт стоял там со своей всем знакомой отвисшей челюстью, которая, казалось, отвисла еще больше. Он не верил своим глазам. «Алан, дорогой, я ничего подобного не видел в своей жизни. Все это крайне удивительно. Если ты срочно не предпримешь чего-нибудь, могут быть жертвы.»
А что я мог предпринять? Маленький человек (во мне росту-то всего пять футов) против этих здоровых студентов. А все швейцары — люди пожилые. И все же я сколотил из них карательных отряд и послал в бой. Отряд из седовласых ветеранов.
Мои старички ринулись в атаку. Поначалу казалось, что им удастся восстановить порядок. Но вот один студент — наверно вожак — крикнул: «Ну-ка, ребята, кидай старичков в сети! Подбросим-ка их до небес.» И вот они хватают моих старичков (в униформах, при орденах) и кидают в футбольные сети. Затем, скандируя «раз-два-три», подкидывают их, с орденами, фуражками, голубой саржей, седыми усами — со всеми делами — под потолок. Потом вываливают бедных стариков на пол. Это чудо, что никто их них не пострадал. Но это еще не все. Не расходитесь, друзья, самое интересное впереди. Кто-то, какая-то сволочь, пошла в подвальное помещение и открыла все водопроводные краны. Нам пришлось срочно эвакуировать людей. Всем было весело. Об этом до сих пор вспоминают в Ливерпуле.
Члены Ливерпульского Совета в ужасе вскинули брови и замахали руками: «Что? Рок-н-ролл на нашем великом органе? Мешки с мукой? Старики-швейцары, подбрасываемые до потолка? Бомбардировка из огнетушителей? Нет и нет! Никаких художественных балов! Никогда!»
Но для меня этот вечер памятен совсем другим. Когда я думаю о нем, я вспоминаю одинокую фигуру Стюарта, изливающего мне свою душу. Я вспоминаю его слова о желании общаться с «настоящими людьми». Милые сердцу добрые старые времена. Они ушли, ушли безвозвратно.
Глава третьяВ ожидании рождения новой эры
Положение Джона и Стюарта в Художественном колледже было ненадежным. С ними вечно случались всякие неприятности. Правда, ничего такого серьезного — они не были злодеями, но их стипендии постоянно находились под угрозой из-за непокорного нрава и буйных выходок. Про их хиппический образ жизни писали воскресные газеты. Ходили даже слухи, будто усилители, которыми они пользуются, краденые. Но это было, конечно, неправдой. Уж кем-кем, а ворами они не были.
Художественный бал наделал в городе много шума. Битлы и некоторые другие группы, постоянно посещавшие «Джек», реагировали на это так, будто им сделали здоровую инъекцию адреналина. Как-то вечером Джордж Харрисон сказал мне: «Это было очень здорово, Эл, только вот музыка была не нашей. Ты мог бы помочь нам пробиться.»
«О'кей, Джордж, я сделаю все, что в моих силах. Но вам надо больше практиковаться, вам еще далеко до совершенства.»
«Мы будем стараться, — пообещал Джордж. — Ей-богу, мы будем стараться. А ты уж организуй все как надо.»
Именно тогда у меня родилась мысль организовать концерт бит-музыки. Чтобы поглубже окунуться в эту атмосферу, я пошел в «Ливерпуль-Эмпайр» на концерт Эдди Кокрэна и Джина Винсента.
То, что я там увидел, поразило меня: юные зрители визжали и извивались на своих местах, а девочки баловались со своими органами, когда в зале было темно. Меня захватила вся эта животная атмосфера, и я почувствовал запах денег. Больших денег.
Ларри Парнс был тогда самым крупным импресарио. Я перекупил у него все шоу, звездами которых были Винсент и Кокрэн, и снял в аренду ливерпульский стадион, где проходили соревнования по боксу. Он вмещает около шести тысяч зрителей. Это было мое первое настоящее дело, и я дрожал от возбуждения. Все приготовления шли хорошо, билеты продавались прекрасно. Я предчувствовал, что вот-вот стану в один ряд с крупнейшими деятелями шоу-бизнеса.
За несколько дней до шоу, крутя ручку приемника, я вдруг услышал, что знаменитые звезды рока, Эдди Кокрэн и Джин Винсент попали в автомобильную катастрофу: Кокрэн погиб, а Винсент получил серьезную травму. Конечно, мне было жаль этих ребят, но первое, о чем я тогда подумал, это: «Мое шоу провалилось. Первое крупное дело и — на тебе: у меня отняли половину звезд.»
Я тут же позвонил в Лондон Ларри Парнсу. Он сказал, что все не так страшно: Джин Винсент хоть и получил травму, но будет продолжать выступать. Тем не менее Парнс посоветовал мне отменить шоу, чтобы не злить фанов, которые придут на Кокрэна и увидят, что его нет. Даже смерть не является достаточным оправданием для суровых ливерпульских юнцов.
Смерть бедняги Эдди заставила меня обратиться к ливерпульским группам, ко всем сразу. Я пригласил Джерри и Пейсмейкеров (Задающих Темп), Боба Эванса с его Пятью Пенсами, Рори Шторма с Ураганами, Дэрри Уилки с Сениорами и одну вокальную группу с карликом. Не могу вспомнить, как эта группа называлась, но прекрасно помню их номер, потому что в нужное время карлик солировал: он пел «би-боп-а-лу-боп». Когда наступал момент для соло, он вдруг отскакивал в сторону микрофона, как будто кто-то сзади внезапно воткнул ему палец в задницу.
Битлы пришли как зрители. Я считал, что им еще рано выступать в таком шоу.
Вечер прошел блестяще, с начала и до конца. Распорядители — огромные верзилы, привыкшие иметь дело с фанатами бокса — рассадили ребятишек и затем, как обычно, пошли в знаменитую боксерскую пивнушку на соседней улице. Вот тут-то и началось столпотворение. Очень скоро ребята пришли в такое возбуждение, что сами стали ломать стулья и штурмовать сцену. Когда на ринге появился Джин Винсент, возбуждение достигло апогея. Мы с Ларри Парнсом бегали вокруг ринга и отгоняли особенно ретивых фанов, пытавшихся добраться до Винсента. Мы давили им пальцы своими сапогами. Нам помогали ребята из ливерпульских групп. Они все — люди крепкие. Им удалось доставить Джина на сцену и эвакуировать его в целости и сохранности, хотя далось это нелегко. Ларри Парнс пыхтел, сопел и все время повторял: «Все! Это в первый и последний раз!»
Был момент, когда я думал, что фаны разнесут стадион в щепки. Положение спас Рори Сторм. Этот парень сильно заикался, хотя, когда он начинал петь, заикание чудесным образом пропадало. В разгар этого безумия Рори прыгнул на сцену и закричал «Р-р-ребята! — зал замер, как завороженный. — К-к-кончайте б-б-базар!» И все успокоились. Высокий светловолосый парень, Рори был великолепен на сцене и умел властвовать над толпой. Ему тоже суждено было рано умереть.
Вспоминая сейчас этот вечер, я часто думаю о Битлах, которые были тогда среди публики. Что они чувствовали? Кричали ли они и безумствовали, как все? Предчувствовали ли они, что очень скоро подобный ажиотаж уступит место сценам в тысячу раз более неистовым на их собственных концертах?
После шоу мы все пошли в «Джек» — снять напряжение и чего-нибудь выпить. Я наконец-то нашел свое место в жизни: буду устраивать концерты, только еще более грандиозные, с участием ливерпульских групп. Эти группы магически действовали на публику. В них было что-то новое, свежее, вызывавшее мгновенную, необычную, дикую реакцию. Я уже представлял себя фигурой не менее важной, чем сам Ларри Парнс.
Парнс, этот великий шоу-мэн, разумеется, сразу оценил большой потенциал моих ливерпульских групп. Он сказал, что, возможно, привлечет кое-какие из местных ансамблей к участию в качестве бэкинг-групп (сопровождающих) в турне таких звезд, как Даффи Пауэр и Джонни Джентл. В скором времени этим двум звездам предстояло совершить турне по Шотландии. Мне было известно, что лондонские музыканты неохотно соглашаются на такие поездки; по той простой причине, что Парнс слишком мало им платит. А мои ребята жили бедно и были готовы на любые условия.
Спустя пару дней Битлы появились в «Джеке» и заказали кофе с тостами: на большее у них не было денег. Я стоял у двери, ведущей на кухню. Джон Леннон подошел ко мне с угрожающим видом и спросил со своим странным ливерпульским акцентом: «Слушай, Эл, почему ты не хочешь сделать что-нибудь для нас?» Вид у него был очень хулиганский. «Сделать что?» — спросил я, хотя прекрасно знал, о чем идет речь. Тогда я не думал, что они хотят выбиться в профессионалы. Я считал, что музыка для них — только хобби и средство немного подработать. «Не крути! — сказал Джон. — Мы слышали, как вы с Парнсом говорили о группах. Как насчет нас?» Дальше пошел разговор примерно в таком духе: «Что насчет вас?» Леннон стал говорить о том, что они все время прогрессируют, стал перечислять инструменты, на которых они могут играть. Но я-то знал, что у них нет ударника. «Постой, постой! — сказал я. — А ударник? У вас