[54]
Женитьба Пхунсана
У правителя уезда Пиан родился сын-уродец.
Имя ему дали Пхунсан. Ростом он был так мал — ну, просто карлик, что выступает на представлениях квандэ! И хотя правитель Пиана был королевского рода Ли, где бы он ни сватал девушку для сына, неизменно получал отказ.
Он не мог женить сына обычным путем и однажды устроил помолвку с девушкой из некой семьи обманом. Обрядив Пхунсана в костюм жениха, отец отправил его в дом невесты со свадебными подарками. Там обман, конечно, обнаружили и хотели было прогнать Пхунсана. Но тот сразу же снял свое жениховское платье и твердо решил не уходить.
В доме невесты ломали головы, как бы снова заставить его надеть свадебный наряд и выставить вон. Собралась вся семья. Но, как ни старались, ничего придумать не могли. И вот один родич-хитрец стал вдруг хвалить Пхунсана, что он-де человек благовоспитанный и порядочный, сын янбаня и знает правила этикета. Смутив этими похвалами наивную душу Пхунсана, родич привел его на женскую половину дома.
— Экое счастье семье привалило, — сказал он Пхунсану, — такого прекрасного зятя заполучили! Но вот какое дело. Бабушке нашей восемьдесят лет. Солнце ее жизни садится уж за горы на западе. Не много дней осталось ей пользоваться всеобщим почтением. Как раз в то время, когда ты пришел и вся семья восхищалась твоим видом и манерами, бабушка выходила по своей надобности. И только она одна, к сожалению, не видела твоего великолепия. Не наденешь ли ты для нее снова то платье, в котором пришел?
Юный карлик от неожиданных похвал так возгордился и обрадовался, что тут же снова облачился в свой жениховский наряд. Тогда, не теряя времени, один здоровяк посадил Пхунсана себе на плечи, вынес его со двора и сбросил на большой дороге. Затем крепко запер ворота. Обратно Пхунсана уже не впустили.
Карлику ничего не оставалось делать, как темной ночью возвращаться к себе домой. Усталый, он подошел к своим воротам. Старый слуга шил в людской, прибавив огонь в светильнике.
— Вот настал день, — бормотал он себе под нос, — когда и господин Пхунсан оженился!
— Я пришел обратно, — прерывающимся голосом сказал карлик, услышав под окном эти слова.
Старый слуга вышел со свечой за ворота и видит: да это же сам Пхунсан!
Поэтому теперь, если какое-нибудь дело не удается, люди говорят: «Это как женитьба Пхунсана!»
Квон Ынин[55]
Остался в дураках
В южной школе[56] был один сонби. Всякий раз, как встречал он какого-нибудь студента, прибывшего учиться из провинции, презрительно обзывал его пхосоном.
И вот встретил он однажды некоего студента из Хансана, который только что поступил в школу.
— Эй, пхосон! Ты откуда взялся? — спросил у него сонби.
А студент вдруг поспешно распростерся на земле перед ним и воскликнул:
— Ой, что вы говорите? Я этого не вынесу!
— А что ты так удивляешься? Почему не вынесешь-то? — спросил сонби.
— Да ведь у нас в деревне, — ответил студент, — внебрачные дети так называли своих отцов!
Сонби стало так стыдно, что он убежал.
Я и сам не знаю толком значения слова «пхосон». Пожалуй, это жаргонное словечко, которым дразнят провинциальных студентов.
На переправе Пённандо
Когда лодка пересекает реку на переправе Пённандо, ее трясет на жестоких волнах, будто корзину для веяния риса, и, кажется, она вот-вот перевернется. Однажды в лодке раздались испуганные голоса:
— О всемогущий Будда! — закричал монах.
— Изыди, изыди, нечистый! — завопил слепец.
— Да здравствует король! — пропищала гадалка.
— Лиджунтан, лиджунтан! — забормотал китайский лекарь.
Лодка, к счастью, не потерпела крушения и благополучно пристала к противоположному берегу. Какой-то сонби на берегу спросил:
— Ну, монах, слепец и гадалка прокричали то, что они кричат всегда, когда чего-нибудь просят. Но почему китайский лекарь воскликнул «лиджунтан»?
— Да потому, — ответил сам лекарь, — что лиджунтан — лучшее средство при поносе!
Проняла-таки лодка живот человеческий! Все, кто слышал это, схватились за животы и принялись хохотать.
Чха Чхонно[57]
Две жены Юнсона[58]
Хон Юнсон был назначен главнокомандующим в Хонам. И вот прослышал он, что в Чонджу у некоего богатого и знатного горожанина — три дочери-красавицы. Юнсон сразу загорелся желанием сделать одну из них своей наложницей и написал об этом губернатору Хонама. Правитель Чонджу, узнав от губернатора о замысле Юнсона, приказал приготовить для него помещение в своем доме. Затем губернатор и правитель уезда вызвали отца девушек и, сообщив ему о письме Хон Юнсона, сказали:
— Если ты откажешь ему, твоя семья лишится состояния и погибнет. Да и нам не поздоровится. Живо возвращайся домой и приготовь все для брачной церемонии!
Горожанину ничего не оставалось делать, и он ушел.
— Вот нарожали дочерей, — плакали они с женой, — а теперь от них семье только вред один.
Младшая дочь спросила, о чем они так тужат. Но отец ответил, что это, мол, не ее ума дело.
— Если дело касается всей семьи, — возразила девушка, — то почему же сыновья и дочери не должны о нем знать?
И тогда отец с горечью рассказал ей, что случилось.
— Так это же легко уладить, — сказала дочь. — Я знаю, что ответить Хон Юнсону. Пожалуйста, не тревожьтесь!
К приходу Юнсона девушка надела свои лучшие украшения и встала у внутренних ворот.[59] Вошел Юнсон, одетый в военные доспехи. Девушка приветствовала его, сложив руки. Глянул Юнсон — ну и красавица!
— Вы, князь, — с поклоном сказала она, — были министром, а теперь вот стали главнокомандующим. Но и я происхожу из семьи, очень уважаемой в уезде. Слышала, будто хотите сделать меня своей наложницей. Разве это не унизительно для меня? Другое дело — стать вашей женой. Тут бы я не задумалась. А наложницей не стану, хоть убейте! Не захотите же вы стать виновником моей смерти?
— Чисто женские речи! — засмеялся Юнсон и с поклоном удалился.
Вскоре он отправил секретное письмо Кванмё,[60] в котором говорилось: «У меня, вашего верного слуги, жена очень глупая и жадная. Давно уже хотелось бы ее заменить. А ныне прибыл в Чонджу, встретил девушку умную и красивую. Прошу позволения взять ее в жены. Почтительно жду решения вашего величества». Государь ответил: «Поступай как хочешь. Почему ты непременно должен спрашивать у меня?».
Юнсон подготовился к брачной церемонии и женился.
После смерти Юнсона первая и вторая жены стали спорить, кто — законная жена, кто — наложница, и долго не могли разобраться.
— Однажды, — заявила как-то вторая жена, — прежний государь во время высочайшего выезда остановился в нашем доме и велел мне принести вина. В Королевской канцелярии непременно имеется подневная запись, и там, конечно, сказано, что вино приносила именно супруга! Разве там речь идет о наложнице?
Она просила показать ей этот документ, и там действительно было написано: «В такой-то год, луну и день государь во время высочайшего выезда остановился в доме Хон Юнсона, где был устроен прием, и во время угощения государь велел послать супругу Юнсона за вином».
Так было и доложено здравствующему королю. Король повелел: «Вторую жену считать законной!».
Рассказ об этом я слышал от посыльного южного гарнизона Син Нипа.
Девичья честь
Во время правления Сонмё[61] один придворный женился вторым браком на дочери некоего сановника.
— Невеста оказалась не девственницей! — три дня спустя доложил он королю и просил разрешения прогнать ее.
Сонмё, однако, усомнился и приказал старой лекарке осмотреть девушку.
— Раздела девицу, осмотрела ее, — доложила лекарка. — Золотое девство у нее не нарушено, куриный глазок должным образом цельный. За это ручаюсь!
Сонмё остался глубоко удовлетворен, богато одарил старуху и повелел:
— Так вот. Мужу и жене жить вместе. Что же касается виноватого, то девушка очень молода, а мужчина был пьян и не разобрал, что к чему!
Как хорошо, что Сонмё усомнился в словах придворного и призвал лекарку: семья девушки избежала дурной славы!
Ли Докхён[62]
Опозорился
Сок Кёниль служил гражданским чиновником в Рённаме. Это был человек недалекий и простоватый. С детства он ушел с головой в учение. Решил каждый день выучивать по сотне иероглифов и прекращал занятия только после того, как повторит их тысячу раз. Так провел Кёниль более десяти лет. Иероглиф за иероглифом прошел он от начала до конца «Сышу» и «Саньцзин»,[63] свободно мог прочесть их и понять. В результате он выдержал экзамен по древней китайской литературе. Успешно продвигаясь по службе, Кёниль вскоре стал секретарем в школе Конфуция и одновременно занимал должность учителя.
Однажды на рассвете убежала его лошадь. Кёниль испуганно вскочил с постели. Лошадь надо было быстро поймать. Впопыхах он набросил на голое тело женскую лиловую накидку, нахлобучил на голову ночной чепец своей наложницы и помчался вдогонку за лошадью. А лошадь прискакала на школьный двор.
Когда Кёниль добежал до школы, уже совсем рассвело. В таком виде он не мог ни войти в школу, ни вернуться домой. Его ждал позор. В замешательстве стоял Кёниль перед воротами, как вдруг вышел школьный писарь. Глянул он — да это учитель Сок!
— Господин чинса,[64] — воскликнул писарь, пораженный непристойным видом Кёниля, — да что же это такое! Средь бела-то дня! Люди ведь смеяться будут. Извольте подождать немного, я принесу из дома чиновничье платье, и вы сможете вернуться к себе!
И Кёниль остался на улице в женской накидке и ночном чепце, даже без штанов и босой. Помереть со стыда можно! «О! О!» — стонал он, не подымая глаз. А его уже окружили зеваки. «Сумасшедший! Сумасшедший!» — кричали они и показывали на него пальцами.
Наконец явился писарь, обрядил Кёниля в чиновничью одежду и отправил домой. Об этом случае, конечно, узнали все школьные сонби. Они стали всюду о нем рассказывать, рисовать Кёниля в непристойном виде, сделали его посмешищем. И карьера его была испорчена.
Гнев Будды
Ха Гёнчхон происходил из семьи, не имевшей ни должностей, ни большого достатка. Однако был он силен духом, во всяком деле проявлял смелость и упорство. Гёнчхон дружил с ныне уже покойным Сон Гу. Они выросли в одной деревне. Когда дед Сон Гу был назначен правителем в Анджу, он взял с собой и его и Гёнчхона. Вскоре юноши отправились в Нёнбён для обучения в буддийском храме. В этом большом и знаменитом в провинции Квансо храме было очень много монахов.
У одного нёнбёнского чиновника из управы, несметно богатого, не было сына. Решив сына вымолить, он объявил, что намерен произвести большое моление перед Буддой и сделать богатые жертвоприношения. Все монахи провинции — мужчины и женщины, старые и молодые, даже из соседних уездов, — услышав эту новость, захотели во что бы то ни стало полюбоваться великим зрелищем. Наперегонки устремились они к месту моления. Вся округа была наводнена людьми.
Настала ночь, когда должно было совершиться моление. Делались последние приготовления. И вот Гёнчхон, этот юнец, взял да и спрятался под изваянием Будды. Когда совсем стемнело и стихли человеческие шаги, он осторожно вышел из своего убежища, исцарапал и изрезал ножом лицо Будды, выковырял ему глаза. Затем вернулся к себе и, как ни в чем не бывало, лег спать. Сон Гу был рядом, но даже он ничего не заметил.
Была, пожалуй, уж полночь. Молельщик и монахи хлопотали вовсю. Они совершили омовение и переоделись. Вот уж звон колокола и песнь «Хвала Будде» сотрясли горную долину. Ярко запылали факелы и свечи. Стало светло, как в полдень! И тут все увидели изваяние Будды. Изрезанное, изуродованное, вид оно имело ужасный. Уши, глаза, рот и нос были обезображены, на туловище зияли дыры. Торчал лишь бесформенный ком глины,[65] глядя на который, невозможно было понять, что это такое!
Монахи переглянулись и зарыдали от страха. У супругов-молельщиков перехватило дыхание. Они тоже горько рыдали, не в силах уразуметь, что случилось.
— Большая беда для храма, — сказал старый монах. — Ясно, что это сделал разгневанный Будда!
Монахи посетовали, что супруги-молельщики зря потратились на такие богатые жертвоприношения, убрали изображение Будды и моление отменили совсем.
Более десяти лун прожили юноши в Анджу, а Гёнчхон не сказал даже Сон Гу о своем поступке. Рассказал он ему об этом, только когда они отправились в Сеул. Вот каковы были его смелость и выдержка!
Змей монастыря Хваджанса
В большой скале за храмом Хваджанса была пещера. Никто не знал ее глубины. В пасмурные дни из пещеры вырывались клубы синего пара и медленно таяли в воздухе. По словам старых монахов, то дышал большой змей, свернувшийся в глубине пещеры. Сначала люди им не верили. Но однажды, когда кончился затяжной дождь и вовсю палили горячие лучи солнца, из пещеры осторожно высунуло голову какое-то существо и стало осматриваться. По виду голова напоминала кошачью, но была покрыта поблескивающей чешуей. К пещере слетелись сороки и другие птицы. Кружа в воздухе, они подняли гвалт. Перепуганные монахи не решались подойти поближе и рассмотреть это странное существо. И только когда из пасти этого необычайного создания высунулся тонкий извивающийся язык, все поняли, что это огромный змей!
С тех пор монахи, заболевшие лихорадкой, подавив страх, стали подходить к пещере. Удивительно, что, посидев немного у входа в пещеру, они выздоравливали. И люди поверили, что этот змей — чудотворный. Новость распространялась все шире, доверчивые жители из ближних и дальних мест приходили сюда вымаливать исцеление. Всегда приносили они с собой хлеб и хорошую еду. Били в барабан, змей выползал и все съедал. Для людей это стало обычным делом. Так прошло лет пятьдесят.
И вот как-то раз манхо[66] Пак из Чандана проезжал это место на своем резвом скакуне. Он увидел одну деревенскую старушку с больным ребенком на руках, которая поклонялась змею. Змей высунул голову и сожрал принесенную ему еду. Манхо Пак очень удивился, почувствовал отвращение. Он выхватил стрелу с белым оперением, прицелился в голову змея, выстрелил и убил его. Монахи страшно перепугались. Они подошли к мертвому змею, стали в растерянности ему кланяться. А манхо, ничуть даже и в лице не переменившись, вскочил на коня, взмахнул плетью и ускакал. Так искоренил он зло в храме Хваджанса.
Прошло после того более десятка лет. Манхо Пак, послужив во многих уездах и состарившись, возвращался домой с несколькими своими односельчанами. По пути он снова заехал в храм Хваджанса. Седые волосы его развевались, вид он имел величавый. Приглядевшись к Паку, монахи спросили у его слуг:
— Этот старец не тот ли самый манхо, который когда-то убил змея?
И, услышав в ответ, что это он самый, монахи переглянулись. Они с жаром заговорили о нем, восхищаясь его былым подвигом.
— Около этого храма, — сказал манхо, оглядев сидящих людей, — некогда жил прожорливый змей. Я убил его с одного выстрела. Монахи думали, что со мной непременно стрясется беда. Но я жив-здоров и чины имею большие. Разве может такое ничтожное существо, как змей, давать человеку счастье или несчастье? Наоборот, как видите, счастлив тот, кто убил вредного змея. А страх глупых монахов был поистине смешон!
Все — и гости и монахи — с одобрением слушали его. Кто такой был манхо Пак, какова его история — неизвестно. Но был он, конечно, человеком многомудрым и выдающимся. Он не поддался суевериям своего времени. Слышал я, что сыновья и внуки его процветают, что сейчас у них большие семьи.