– Ну, пока, стоит отдать тебя должное, ты справляешься. А зачем ты меня ждал?
– А ты зачем пришла?
– Соскучилась.
– Вот и я потому же ждал. И еще потому, что ты мне нужна. Все очень просто.
– Не так просто, конечно, но если упрощать – то да.
– А еще, знаешь, я сотни раз представлял себе разговор с тобой, когда мы в итоге увидимся, вот буквально – каждый вечер, когда ложился и закрывал глаза, а сейчас ты стоишь передо мной и все, что приходит мне на ум – это сказать, что я его представлял.
– Не знаю, значит не нужно его начинать, разве нет? Если не можешь придумать, что сказать, то не стоит придумывать что-то через силу. Ты же не на экзамене.
– Да, пожалуй.
Да и что, в самом деле, я мог ей сказать? То, как сильно я ее ждал и как сильно по ней тосковал все это время, что перечитал все свои книги, чтобы хоть как-то от этой тоски спрятаться? Или что я был похож на что-то бесчувственное и неподвижное – камень, например, или бревно, и думал, что останусь таким всегда, но стоило ей легонько дотронуться до меня, как во мне что-то зашевелилось, с такой силой, что я снова начал двигаться и чувствовать? Никто не говорит такие вещи. И мало кто хочет такие вещи слышать. Они слишком жалостливые, что ли, слишком метафоричные и из-за этого звучат наигранно и неправдиво. Вот я и молчал. Она присела на мою кровать, я отошел к окну, открыл его, зажег сигарету. Потом взял в руки пластинку Revolver, поставил ее на проигрыватель, опустил иглу. Почему-то заиграла песня Eleanor Rigby. Мы молча сидели и слушали эти старые голоса, потом она спросила:
– И откуда же они все появились?
– Кто? Одинокие люди? Из течения жизни, я думаю, но это больше риторический вопрос. Любой человек по своей сути одинокий и очень редко бывает иначе.
– А ты сейчас какой?
– Сейчас? Не знаю. С одной стороны – ты со мной, и я не могу быть одиноким, если ты со мной, но с другой – мне так страшно, что тебя снова не станет, что я предпочту оставаться одиноким, чем поверить, что я не такой, а потом опять убеждать себя в обратном.
– А говорил, что не знаешь, что говорить. И куда я могу, по-твоему, деться?
– Не знаю. Куда ты обычно деваешься? Куда-нибудь, в твою жизнь, в которой для меня обычно не находится места. Всегда же было так и, вроде, не произошло ничего такого, что могло бы это поменять.
– Ты уверен?
– Нет. Если я когда-то смогу сказать, что я уверен в чем-то касательно тебя, это будет самый, пожалуй, знаменательный день в моей жизни. Аж самому страшно от мысли, что такой день возможен.
– Возможен, конечно. Вот смотри – я сейчас здесь, правильно? Ты можешь с уверенностью это сказать.
– Да, но завтра тебя здесь не будет, и что?
– А если буду? А если всегда буду?
– Мне очень хочется в это поверить, только очень сложно. Ты серьезно это говоришь?
– Да, мне кажется, что да. Не хочу больше никуда уходить.
– А раньше почему хотела?
– Потому что хотела. Какая разница, что было раньше?
– Ну, есть разница. То, что было раньше, привело нас туда, где мы сейчас. Я бы, может, никогда здесь не оказался, не уйди ты когда-то давно.
– А может быть и оказался. Куда, вообще, делась твоя вера в судьбу и в то, что все предначертано?
– Я никогда в это не верил, я это говорил сам себе и, видимо, тебе тоже, чтобы себя успокоить и убедить, что если все идет вот так, то так оно и должно идти. На самом деле ничего не предначертано и нет никакой судьбы.
– То есть, то, что я сейчас к тебе пришла после стольких лет – это не судьба? Что же это тогда?
– То, что тебе больше некуда идти. Это очень естественно, знаешь. Ты впервые осталась одна и вспомнила, что есть я, где-то там. Еще тогда, в первый раз вспомнила. Но потом опять ушла, думая, что все будет нормально, но все вышло немного не так, как ты думала. А поскольку ты достаточно неплохо меня знаешь, знаешь то, как я к тебе отношусь, то и решила прийти ко мне. Потому что знала, что я тебя не прогоню и буду тебе рад. И – я правда тебе очень рад и прогонять тебя не буду. Физически не смогу, слишком много места ты во мне занимаешь.
Она улыбнулась, потом опустила голову, волосы закрыли ее лицо. Я зажег еще одну сигарету и стоял молча, смотря на ее волосы и думая, как давно я до них не дотрагивался.
– Да, ты прав. Все пошло немного не так, да. Ты извини, что это все выглядит как будто ты – приют моей последней надежды, это ужасно, но я правда не знаю, что мне еще делать. Я не умею закутываться в кокон, как ты. Я не умею перебарывать свою грусть и свою тоску и совсем не умею быть одна. Мне скучно сидеть днями дома и читать собрание сочинений Золя, или Мопассана, это совсем не про меня. Но, мне кажется, ты должен меня понять. Ты всегда меня понимал. Если ты не будешь меня прогонять, я больше никуда от тебя не уйду. Не хочу.
Она откинула волосы назад и посмотрела на меня. Я стоял спиной к открытому окну и курил. Битлс пели про то, что игру под названием существование стоит довести до конца. Она встала, подошла ко мне, забрала у меня сигарету, затянулась, выдохнула дым, улыбнулась, глядя мне в глаза и сказала:
– Никогда неизвестно, что будет завтра.
Потом выкинула сигарету и поцеловала меня.
Солнце, сквозь окно и шторы, освещает мою комнату, я открываю глаза. Щурюсь и тихонько стучу по щекам ладонями. Во всем теле тяжесть. Я встаю с кровати и иду умываться, по пути замечаю календарь и понимаю, что сегодня твой день рождения. Я почти о нем забыл. Прошло три года с того момента, как я видел тебя последний раз и последний раз с тобой говорил. Я беру в руку телефон и по памяти набираю номер. Слушаю гудки, потом слушаю незнакомый женский голос и понимаю, что номер я набрал неправильно. Кладу телефон на стол, иду за записной книжкой и снова набираю номер. На этот раз правильно и слушать гудки мне почти не приходится. Мне опять отвечает женский голос, на этот раз знакомый, я прошу позвать тебя к телефону, но в ответ снова слышу гудки. Короткие. Я набираю номер еще раз, но в этот раз мне даже не удается дозвониться. Никто не хочет, чтобы я говорил с тобой.
Почему-то мне становится по-детски обидно от того, что я чувствую себя беспомощным. Я встаю, тру глаза, наливаю себе стакан воды и сажусь обратно. Кручу телефон в руках и не могу решиться набрать номер еще раз, словно предчувствуя, что поговорить с тобой мне все равно не удастся. Я не звонил тебе все это время и ни разу не набрался смелости навестить тебя. Это казалось слишком трудным – сесть на поезд, приехать обратно и снова видеть все то, от чего я когда-то уехал. Даже возможность увидеть тебя никак не помогала. Я трусил. Покрутив телефон несколько минут, я все-таки звоню еще раз. Ничего не меняется. Я нажимаю на кнопку отбоя и кидаю телефон в стену, он отскакивает, падает на пол и рассыпается. Больше у меня позвонить не получится, при всем желании. Я залпом выпиваю воду и иду в душ.
***
Утром я проснулся так резко, будто меня вытолкнули из сна. Подушка слева от меня была примята, но успела остыть, я подскочил еще раз, выпрыгнул из кровати, поднял валяющиеся на полу трусы, надел на себя и осмотрелся. Окно было приоткрыто, на подоконнике лежала дотлевшая сигарета и две зажигалки. На проигрывателе беззвучно вращалась пластинка с альбомом Revolver, на полу островками лежали элементы моей вчерашней одежды. Больше ничего примечательного не было. Я поднял футболку, надел ее наизнанку и вышел из комнаты. Квартира была пустая. Да уж, действительно – куда ты можешь деться? Если бы я знал, куда ты можешь деться, я бы совершал ежедневные прогулки по этим местам до тех пор, пока мог ходить. Не хочешь никуда уходить потому что соскучилась. Конечно, да. Почему я всегда верю в такие вещи? Потому что хочу верить, очевидно, или потому что не умею учиться. Соскучилась. Самому не смешно такие вещи слышать и воспринимать всерьез? Сомневаюсь, что кто-то может по мне соскучиться. Я не умею вызывать такие сильные чувства. И что мне делать теперь? Я вышел на кухню, на столе лежала полупустая пачка сигарет. Я сходил в комнату и взял одну зажигалку, вернулся, закурил и сел на стул. Потер лоб и виски, постучал себя по щекам. Чтобы прийти в чувство, но это совсем не помогло. Напротив меня висела эта гравюра. Я смотрел на нее до тех пор, пока не сигарета не закончилась, потом встал, снял ее с шурупа, поджег и кинул в раковину. К черту Шекспира. К черту все. Больше ничего не осталось, кроме меня. Я бы предпочел, чтобы и меня больше не осталось. Зачем ты приходила вообще? Потому что почувствовала себя одинокой и решила утешиться мной? Надеюсь, что у тебя вышло. И надеюсь, что больше я тебя не увижу.
Но в этот момент дверь открылась и она зашла в квартиру. Я снова подскочил и моментально оказался в прихожей. Она стояла передо мной и в руках у нее были пакеты с продуктами. Хотелось что-то сказать, но слова застряли где-то на заднем небе, поэтому я закашлялся. Потом развернулся, пошел в комнату, сел на край кровати и опустил голову на руки.
– Ты чего?
Я сидел не шевелясь и думал, как можно будет остановить слезы, если они вдруг появятся. Они, к счастью, не появлялись. Она села рядом со мной и обняла меня за плечи.
– Ты решил, что я опять ушла? Я же сказала, что больше не уйду, ну что ты. Перестань драматизировать так сильно, я просто вышла в магазин, у тебя же вообще еды нет никакой. Я бы тебе сказала, но ты спал, я решила, что не стоит тебя будить. Все нормально.
– Я просто…не знаю, я не знаю, я об этом не подумал, о такой возможности, у меня как будто кожи уже нет и я все слишком обостренно чувствую, прости, это все так…так, жалостливо и мерзко.
– Все нормально, правда. Надо было тебе написать записку, конечно, хотя бы, прости. Все в порядке, я здесь. Давай позавтракаем, ты же наверняка голодный.
– Нет, я не хочу есть вообще. Прости. Я сейчас полежу немного, ладно, а потом встану. Минут десять.
– Хорошо.
Она встала и вышла разбирать продукты. Я же не лег. Сначала я подошел к окну, постоял так какое-то время, потом сел на пол и прислонился спиной к двери. Сидел так недолго, без всяких мыслей, потом встал и стал ходить по комнате в одну сторону и потому в другую. Мыслей так и не появилось. Я даже не знал, о чем с ней говорить, когда я выйду из комнаты. Мне вообще не хотелось говорить. Хотелось куда-нибудь убежать, в лес, или в другой город – так же, как я когда-то убежал в этот. Хотелось никогда больше ее не видеть, вообще никого не хотелось видеть. Я подумал об идее ухода в скит, но сразу же решил, что так я тоже не смогу жить. И как я вообще смогу теперь жить? А умереть у меня бы не получилось. Это не подчинялось моим желаниям. Потом я все-таки лег на к