откуда он, я решительно не понимаю. Он не индийский, не бразильский, не австралийский… Он будто бы ниоткуда. Ни к одному из известных месторождений он не может принадлежать.
— Вы уверены? — бухнул Рокотов.
Метнув в него взгляд, который можно было, учитывая флегматичность ювелира, назвать испепеляющим, Пауль Францевич не без ядовитости осведомился:
— Роман Степанович, вы с небольшого расстояния без труда отличите гусара от пехотинца, или, скажем, артиллериста от драгуна?
— Безусловно.
— А каким образом?
— Ну это же очевидно…
— Совершенно верно, — подхватил Пауль Францевич. — Это ведь так очевидно! Есть некий набор внешних качеств, который позволяет знающему человеку в мгновение ока понять, гусара или артиллериста он перед собой видит… Именно так обстоит и в нашем деле: существует набор внешних признаков, по которым наметанный глаз моментально отличит индийский алмаз от бразильского, а тот, в свою очередь — от австралийского. А этот камень… Он словно бы ниоткуда, его невозможно причислить ни к одному из известных месторождений. Африка… Нет, не похож. Главная странность — эта вот субстанция, в которую камень заключен. Она достаточно мягкая, как вы сами убедились, похожа скорее на известняк или вулканический туф… Но ее просто не должно быть!
— Почему?
— Хотите выслушать короткую лекцию?
— С превеликой охотой.
— Понимаете ли, сам способ образования алмазов до сих пор не разгадан, — охотно начал Пауль Фрацевич с тем же завороженным выражением лица. — Как они сформировались и где, никому неизвестно. И в Индии, и в Бразилии, и в Австралии, и в Гвинее, и в Центральной Африке… словом, повсюду алмазы находят в россыпях, а эти россыпи располагаются в песках, в речных наносах, в сланцах, наконец — но эта порода совершенно не похожа на сланцы. Я не геолог и не могу сказать вам точно, что это такое, но это, несомненно, не сланцы… Так вот, современная наука — а мы, ювелиры, некоторые ее дисциплины обязаны знать хотя бы поверхностно — считает, что алмазы сформировались где-то в других местах, а в места своего нынешнего залегания внесены течением водных потоков. И никогда прежде не встречался природный, необработанный алмаз, заключенный в такую именно породу. Вот это, — он небрежно повел костлявой рукой в сторону обеих стопок и усаженной самоцветами золотой табакерки, — для меня никакого секрета не таит. Мастерская подделка. А вот теперь господин Кирюшин ухитрился меня по-настоящему озадачить. Такого про-о-осто не должно быть, и тем не менее…
Савельев более не колебался. Сказал решительно:
— Пауль Францевич, я надеюсь, вы не откажетесь мне этот камень одолжить? Не более чем на пару дней?
— Это необходимо? — спросил ювелир с видом ребенка, которого неожиданно лишили любимой игрушки.
— Необходимо, — напористо сказал Савельев. — Крайне.
— Ну, если уж такая необходимость… — Пауль Францевич беспомощно пожал плечами. — Только постарайтесь его не повредить, мне не хотелось бы неприятных объяснений с господином Кирюшиным… После огранки это будет сущее чудо…
— Будьте благонадежны, — кратко ответил Савельев.
И, следуя примеру Кирюшина, тщательнейшим образом замотал загадочный камень в свой носовой платок, спрятал его во внутренний карман сюртука. Пауль Францевич, с тоскливой безнадежностью наблюдавший за его манипуляциями, спросил:
— Неужели у полиции есть такие эксперты…
— Найдутся, — кратко ответствовал Савельев. — У полиции все есть… Пойдемте, Роман Степанович? Я уже узнал все, что хотел узнать…
На улице Рокотов уставился на него так, что Савельев ощутил причудливую смесь жалости и раздражения. Пожал плечами:
— Роман Степанович… В конце концов, визит сюда никаких доказательств в вашу пользу не добавил…
— Мысль об Одессе давным-давно пришла нам в голову еще до Пауля Францевича, — сказал Рокотов. — О тамошних умельцах и их мастерстве в подделке антиквариата давно известно. Мы проверили самым тщательным образом. Никаких связей с Одессой и тамошними жителями у Аболина нет, как нет ее и у Кирюшина. Никогда не было замечено, чтобы Аболин получал что-то из Одессы. Вот у Липунова с Турловским там были близкие знакомые — как вы, должно быть, догадываетесь, из той же специфической среды. Но все они давным-давно либо арестованы, либо покинули город. Так что два последних года и эта парочка ни малейших связей с Одессой не поддерживает. Мы бы знали…
Савельев мягко сказал:
— Предположим… Но сей факт опять-таки не дает вам в руки никаких дополнительных аргументов…
— Вы же слышали, что говорил Пауль Францевич? Вещицы практически неотличимы от работы мастеров восемнадцатого века. А их пресловутая новизна как раз и может объясняться тем…
— Что их из восемнадцатого столетия в наше и притащили, — кивнул Савельев. — Логично. Действительно, в этом случае будут выглядеть новыми… да какое там «выглядеть», они и есть новые, потому что сделаны год-два назад тем самым Клаузеном и другими, которые для нас мертвы, а для Аболина живехоньки… Вполне логичное объяснение. Но это же, признайте, Роман Степанович, никакое не доказательство…
— Взять бы голубчика за глотку… — мечтательно-яростно произнес Рокотов.
— И спросить в лоб? — хмыкнул Савельев. — А он расхохочется вам в лицо при попытках обличить его в принадлежности к восемнадцатому столетию. И будет уверять, что это у вас помрачение ума — то ли от водки, то ли так, само по себе… И чем его уличить, я решительно не представляю — коли уж самые тщательные обыски в доме не дали результатов… Не вешайте нос, Роман Степанович, в конце концов, ничего еще не решено, жизнь продолжается… Как вы думаете, ваш Хомяков уже освободился?
Рокотов глянул на часы:
— Пожалуй…
— Ну, тогда поедемте к нему? Все лучше, чем стоять посреди улицы с самым безнадежным видом… Извозчик!
Глава IVФОРМУЛА НЕЧИСТОЙ СИЛЫ
Пожилая прислуга провела их вглубь обширной квартиры. Лицо прислуги выглядело добродушным, но, несомненно, еще и печальным, озабоченным, что позволило Савельеву сделать кое-какие грустные предположения. Судя по взгляду Рокотова, он эти подозрения разделял…
Ну, да, так оно и оказалось… Кабинет хозяина с первого взгляда выдавал в нем ученого мужа — немало там имелось полок с книгами и ворохов исписанных бумаг. Однако на столе бумаги отодвинуты к краям небрежными стопами, а главенствует графин с прозрачной жидкостью и поднос, на котором теснятся тарелочки с закусками, на вид нетронутыми — что прекрасно укладывается в русскую традицию потребления водки в тяжелые жизненные времена.
С порога Савельев присмотрелся к графину: уровень водки еще пребывал достаточно высоко, так что хозяин приступил к делу не так давно. Потом только присмотрелся к хозяину: молодой человек несколькими годами постарше него, в форменном сюртуке министерства народного просвещения, русые волосы подрастрепаны, бородка тоже. Некоторую дозу успел-таки принять на грудь…
— Бог ты мой! — с обычным хмельным энтузиазмом воскликнул хозяин, вскакивая. — Ромушка, вот не чаял! Сейчас прикажу еще стопочек принести… А вы… простите, не имею чести… тоже ведь не откажетесь?
— Увы, откажусь… — сказал Савельев. — Не затрудняйте себя, пожалуйста, вызовом прислуги. Я так полагаю, Роман Степанович тоже не склонен…
— Рома?!
— Извини, Федя, что-то нет желания… — сказал Рокотов хмуро. — Позволь тебе представить: поручик Савельев Аркадий Петрович из Гатчинского батальона.
— Хомяков Федор Игнатьич, очень приятно! — лицо хозяина преисполнилось неприкрытого сарказма. — Как же, а как же… Вотчина академика Карелина…
— Не вполне, — сказал Савельев терпеливо. — При всем том весе и значении, которое господин академик имеет в некоторых… учреждениях, к текущей жизнедеятельности батальона он не имеет отношения, не говоря уж о влиянии на дела…
— Ну да, конечно, — поморщился Хомяков. — Изволит парить в горних высях, порождая непререкаемые теории и суждения… Господа, может быть, все же водочки?
— Федя, успокойся, — сказал Рокотов твердо. — Аркадий Петрович по поручению батальонного начальства проводит, как бы это выразиться, нечто вроде дополнительного следствия… И есть некоторые основания для оптимизма…
— Великолепно! — воскликнул Хомяков с напускным восторгом. — Неужели признано будет, что светило и корифей все ж ошиблось? И мне позволено будет снять эту арестантскую робу? — он брезгливо потеребил лацкан сюртука.
— Обнадеживать вас раньше времени я не буду, — спокойно сказал Савельев. — Рановато, по-моему. Но дополнительное следствие, сдается мне, и в самом деле не помешает… Мы можем поговорить серьезно?
— Да бога ради…
— Прекрасно, — сказал Савельев. — Могу я в таком случае попросить у вас полстакана холодной воды?
— Да в момент…
Хозяин позвонил, и вскоре прислуга доставила требуемое. Савельев, предвидя именно такое состояние опального ученого, предусмотрительно заглянул в аптеку… Он достал из кармана стеклянный флакончик, не без труда справился с притертой пробкой и, прижимая горлышко указательным пальцем, накапал в стакан несколько капель прозрачной жидкости. Взяв с подноса ножик для сыра, размешал питье его серебряной рукоятью. Хомяков наблюдал за его манипуляциями с оторопелым любопытством.
— Выпейте, — сказал Савельев, протягивая ему стакан.
— Это что? — Хомяков невольно отстранился.
— Ну разумеется, не аква Тофана[1] — усмехнулся Савельев. — Обыкновеннейший нашатырный спирт. Это вас отрезвит.
— Да отстаньте вы с такой гадостью…
— Федор Игнатьевич… — сказал Савельев холодно и веско. — Вы человек взрослый и, судя по предмету ваших занятий, весьма неглупый… Я ничего не могу вам обещать, потому что не имею к тому оснований. Но, если вам интересно мое мнение, в этом деле что-то нечисто… весьма нечисто. И я им намерен заниматься далее. У вас появляется некоторый шанс… Если — подчеркиваю,