Только прозвучал магический щелчок, как весь мир для Джирел будто вывернулся наизнанку. Ее пронзала жуткая, не поддающаяся описанию боль. Все, абсолютно все куда-то исчезло, пропало, она больше не видела абсолютно ничего. Тело ее каким-то непостижимым образом задергалось, жутко затряслось и обратилось лицом в направлении, которого еще мгновение назад вообще не существовало. Никому из смертных не приходилось испытывать ничего подобного. Она как бы двигалась одновременно вперед и назад — ощущение, которое невозможно ни описать, ни даже представить себе. Потом к ней вернулась способность видеть, но за секунду до этого Джирел поняла, что пребывает в некоем совершенно ином, новом бытии,— это было новорожденное, неподвижное, безбрежное сейчас, где не вздымалась грудь и не было звуков, где она была первым и единственным обитателем, сотворенным одновременно с ним. И только тогда к ней вернулась способность видеть.
Увиденное потрясло Джирел, и, будь у нее живое тело, она бы не удержалась от крика. Вся полнота жизни раскрылась перед ее изумленным взором. Картина эта была столь безмерна, что невозможно было охватить ее взглядом — слишком мало для этого человеческое сознание, так что ей пришлось лишь воспринимать отрывочные образы без связи и смысла. В этой громадной картине в единое целое слились движение и неподвижность. Без конца что-то двигалось вперед и назад, и при этом вся безбрежная панорама застыла в вечном покое, где не было ни времени, ни пространства. А по этому жуткому бытию, словно судорога, проходил какой-то мощный ритм, от самой безмерности которого душа Джирел наполнилась ужасом. И тоненькой нитью через него протянулся обратный след ее собственной жизни. Один только взгляд на эту картину поднял в душе ее целый шквал самых противоречивых эмоций, все поплыло перед глазами, она не могла уже ясно видеть. Она упорно и яростно твердила себе, что не будет, не станет смотреть назад, не осмелится, просто не сможет, но взгляд ее следил, как дни, сменяя друг друга, сливаются в недели, убегая по тропинке все дальше и дальше в прошлое, неуклонно приближаясь к точке, о которой она даже думать без содрогания не могла.
По мере того как ее внутренний взор следовал по жизненному пути в обратную сторону, в сознании у нее проступало смутное представление об одновременном существовании перекрывающих друг друга миров, планов существования и видов деятельности, число которых было поистине бесконечно. Иные формы жизни, непонятные, непостижимые и загадочные, сменяли одна другую, трепетали, чередовались и бурлили — и в то же время оставались неподвижными, образуя некий поистине потрясающий узор. Но все свое внимание она обратила не на это. Во всем невероятном многообразии для нее имела смысл лишь одна картина — один эпизод, и именно туда неудержимо устремился ее взор. Она бы все отдала — только бы не смотреть туда, ибо она знала, что не сможет пережить этого еще раз.
Когда ее взор наконец достиг этого места, боль пришла не сразу. Она почти спокойно наблюдала перепад полного мрака и колеблющегося, неровного свечения. Свет падал на девушку, склонившую рыжеволосую голову над длинным телом мужчины, неподвижно лежащим на знаменах. В глубокой тишине Джирел напряженно наблюдала за происходящим. Она снова вернулась назад, в прошлое, она всматривалась в лицо умершего, она живо и отчетливо чувствовала, как ее колени упираются в жесткую холодную ткань знамени, как оцепенение сковало ее сердце. Давно минувшее горе вновь настигло ее в вечности, сердце ее содрогнулось от боли, вынести которую у нее не было сил.
Буря противоречивых чувств захлестнула Джирел: в душе ее смешались страдание и скорбь, ненависть, любовь и гнев. Все померкло перед этой бурей, захватившей все ее существо. В тот миг для нее ничего другого, кроме этих чувств, не существовало. Они бурлили в ней, нагнетая напряжение в самой сокровенной, глубочайшей области ее личности, пока не раздался страшный, сокрушительный взрыв неистовых эмоций, в котором гнев взял верх над всеми остальными. Она испытывала неистовую злобу на жизнь, которая допустила такое страдание, на Джаризму за то, что та заставила ее заглянуть в собственную память. Злоба Джирел была столь сильна, что все вокруг сотряслось, растаяло и сплавилось в яростном пламени ее возмущения...— и вдруг раздался щелчок. Жуткая картина перед ней неожиданно задрожала, завертелась и обрушилась, сменившись мраком полузабытья.
Острая боль пронзила Джирел, пробившись сквозь морок полубессознательного состояния. С трудом понимая, что произошло, она все же обрадовалась этой перемене, хотя она принесла ей новую пронзительную боль, которая оказалась такой сильной, что тут же снова погрузила ее в пучину страдания,— поистине это было превращением, поправшим законы естества.
Догадавшись, что ее ярость растопила чары Джаризмы, Джирел с нетерпением ждала, когда же окончатся мучения. Она знала, каким будет ее следующий шаг, пусть только страдание поскорей отпустит ее, к ней вернется сознание и омоет все ее существо всей своей мощью.
Джирел открыла глаза и увидела, что неподвижно стоит перед огромным, светящимся живым огнем шаром. Толпа изумленных тварей обступила ее плотным кольцом, и Джаризма разгневанно шагнула вперед, не в силах поверить, что чары ее разрушены. Джирел обвела всех горящими яростью желтыми глазами и рассмеялась грозно и торжествующе. Она взмахнула рукой, и в талисмане вспыхнуло сиреневое сияние.
Джаризма сразу все поняла, и лицо ее исказилось страхом. Толпу остолбеневших гостей оглушил страшный вопль, и Жирод, умоляюще протянув руки к Джирел, выбежал вперед.
— Нет! Нет! — крикнула Джаризма,— Подожди!
Но было уже поздно. Кристалл, искрящийся ярким пламенем, сам вырвался из руки Джирел. Ударившись об пол у ног волшебницы, он разлетелся на мелкие сверкающие кусочки.
Первые секунды все оставалось по-прежнему. Джирел, затаив дыхание, ждала, что произойдет дальше. Жирод бросился на пол, отчаянно пытаясь дотянуться до Джирел. Растопырив руки, он мертвой хваткой вцепился в ее щиколотки. Джаризма вся сжалась и замерла, обхватив голову руками, будто хотела спрятаться. Пестрая толпа гостей с фатальным спокойствием молча наблюдала за происходящим. Внутри огромного шара вспыхнуло светлое пламя. Джаризма глубоко вздохнула, и в полной тишине этот звук показался особенно громким. Пламя несколько раз вздрогнуло и погасло. На несколько секунд все погрузилось во тьму. Затем мертвую тишину нарушил отдаленный низкий рев. Рев все нарастал, все громче, все ниже, все мощней. У Джирел было такое чувство, будто ее барабанные перепонки вот-вот не выдержат и лопнут и череп разлетится на мелкие кусочки. И тут, заглушая рев, раздался резкий хруст, кристаллические стены зала затряслись, задрожали и потрескались, сквозь трещины тонкими лучами прорвался сиреневый свет. Над головой Джирел раздался оглушительный грохот, и волшебная башня Джаризмы начала разваливаться у всех на глазах. Сквозь длинные ломаные трещины ворвался светло-сиреневый день, казавшийся таким безмятежно-спокойным на фоне творившегося хаоса.
Толпа гостей пришла в движение. Джаризма выпрямилась во весь рост. Она гордо подняла голову, обрамленную гладкими черными волосами, весь облик ее выражал теперь отчаянный вызов, и пронзительный крик волшебницы перекрыл страшный грохот разрушения: «Урда! Урда-сла!»
И вдруг на миг оглушительный шум падающих стен стих, и наступила мертвая тишина. Из этой тишины, словно в ответ на крик волшебницы, пришел Великий Шум — неописуемый, невыносимый грохот, похожий на раскаты грома. Сквозь падающие кристальные стены стало видно, как небо прорезал длинный черный клин. Будто сиреневый день расколола полоса темнейшей ночи, сквозь которую невыносимо близко, невыносимо ярко проступили звезды.
Оцепенев от удивления, Джирел закинула голову вверх и смотрела на эту жуткую полосу звездной ночи. Джаризма протянула вверх руки и застыла. Казалось, она приготовилась дать отпор этой грозовой черноте, которая неумолимо приближалась к ней, как огромное небесное копье. Вот оно опустилось на башню, но Джаризма даже не шелохнулась. Исполинской тенью тьма стремительно надвигалась на них. Вот она уже нависла над ними, земля содрогнулась под ногами Джирел, и откуда-то, словно издалека, донесся крик Джаризмы.
Когда сознание вернулось к Джирел, она с трудом приподнялась на локте и огляделась вокруг. Она лежала на зеленой траве. Все тело ее ныло, но, к счастью, она отделалась лишь ушибами и синяками. Безмятежно сиял сиреневый день, казалось, ничего не произошло. Пурпурные горные вершины будто испарились. К своему удивлению, она снова оказалась на широком лугу, откуда впервые увидела башню Джаризмы. Но башня исчезла — должно быть, как только чары волшебницы были разрушены, она вернулась туда, где ей и положено было быть изначально. Но и там теперь лежала груда мраморных глыб, образующих неровный круг. Камни потрескались, словно это были древние руины.
Долго Джирел озиралась вокруг, пытаясь осознать своим оцепеневшим разумом, что бы это все значило. Вдруг она услышала, как совсем рядом кто-то стонет. Она обернулась и увидела лежащего на траве Жирода, грязная одежда его была вся изорвана. Джаризмы нигде поблизости не было. Джирел с трудом поднялась и, ступая непослушными ногами, направилась к нему. Она с презрением пнула его ногой. Жирод открыл глаза и уставился на нее мутным взором, но уже через пару секунд он пришел в себя и узнал ее.
— Ты что, ранен? — холодно спросила Джирел.
Он с трудом приподнялся и начал ощупывать себя с ног до головы, проверяя, не повредил ли он что-нибудь. Наконец он отрицательно покачал головой, скорее отвечая самому себе, чем Джирел. Затем медленно поднялся на ноги. Джирел бросила взгляд на его бедра: нет ли у него оружия.
— А теперь я тебя убью,— спокойно проговорила она.— Доставай свой меч, жалкий колдун.
Волшебник уставился на нее своими маленькими, мутными глазками. Должно быть, по взгляду Джирел он догадался, что она и правда собирается покончить с ним. Но он не стал хвататься за меч или спасаться бегством. Рот его исказился в кривой ухмылке, и он поднял едва прикрытые черными лохмотьями руки. Джирел, не отрываясь, смотрела на него. Его руки вытягивались все выше и выше, и Джирел машинально следила за ними. И потом каким-то непостижимым образом глаза ее перестали слушаться, взгляд сам по себе устремился по невидимой линии вверх, в небеса, пока она не поймал