– Могут, – соглашаясь, кивнул Соколов, а сам мягко взобрался наверх, приподнял люк и прислушался.
Как он и предположил, вражеская машина не ушла далеко, гул двигателя хоть и с трудом, но был различим. Панцер притаился за горкой и выжидал время для новой атаки. Соколов кивнул Бабенко на станину пулемета ДТ:
– Семен Михайлович, закладывай новый снаряд и за пулемет. Сейчас фашист не выдержит, обратно направит танк посмотреть, почему мы не уходим по дороге. С двух точек его ударим. Ваш ориентир смотровая щель, чтобы пулями по экипажу попасть, а я пропущу его чуть вперед и по бензобаку с движком ударю! Подождем, когда сам выйдет.
– Наши как? В порядке? Вышли на связь?
Алексей метнул тревожный взгляд на мехвода и отрицательно покачал головой, прильнул к прибору, параллельно плотнее прижимая ларингофон к шее:
– Двенадцатый, прием! Двенадцатый, ответь! Руслан! Омаев!
Вдруг эфир зашипел, и взволнованный голос Бочкина зачастил:
– Тут товарищ командир такое! Немцы напали на колонну! Ели отбили, уф, вовремя подошли! В рукопашном пришлось биться, места для боя не развернуться! Лопатами отбивались, они как прусаки из всех щелей! Так и прут, так и прут! И из пулемета не хлестанешь, а то шоферов можно задеть! Русю по голове задели! Кровища хлещет, но ничего намотали, как шапку, бинтов.
– Стоп, ефрейтор Бочкин, – строго прервал командир сумбурный рассказ. – Как положено докладывай. Что произошло, потери.
– Немцы, пехота с оружием вышли из леса и напали на автоколонну. Пришлось отбиваться подручными средствами, ранили младшего сержанта Омаева, получил легкое ранение. Развернуть танковый бой не представлялось возможным. И еще… – Николай помедлил. – Немцы угнали машину, в которой были лекарства для блокадников.
– А водитель? Прохорчук в ней был за рулем! – Лейтенанта тряхнуло от страшного известия.
– В кабине остался. – Николай снова замялся. – Наверное… Мы не видели как, они вихрем налетели. Я только увидел, как машину угнали.
– Отбой, ждите моего приказа для возвращения к пригорку. – Голос у командира вдруг стал глухим и ровным.
Лейтенант в этот момент сосредоточился на цели, что медленно вынырнула из-за округлой шапки холма. Вот показалось длинное дуло пушки 88-мм KwK 43 L/71, потом сам танк почти три метра шириной. Панцер замер, в панораму было не видно, но Соколов точно знал – немецкий башнер настороженно высматривает и пытается понять, что происходит в советском танке. Алексей даже дыхание затаил, будто на таком расстоянии танкисты могли услышать через толщу брони, как он дышит. Осторожно дернулась тяжелая машина и плавно пошла на подъем. Вот показалась башня, потом черные катки в обрамлении траков. В прицеле проплыли белый крест и череп – символ эсэс.
«Машинки непростые, элитная рота», – мелькнула в голове мысль.
«Тигр» снова замер, подождал и продолжил красться все ближе и ближе, по метру сокращая расстояние до советской, безжизненной на первый взгляд «тридцатьчетверки». Соколов мысленно про себя считал метры, наводить пушку сейчас будет опрометчиво. Танкисты в панцере заметят движение и могут успеть сделать выстрел первыми, а между ними осталось всего лишь пятьсот метров. Для танка это дуэльное расстояние, практически выстрел в упор. Поэтому он терпеливо ждал, когда машина сама достигнет перекрестия в прицеле, и он отправит в нее лежащий в казеннике снаряд. Вот мелькнул бронелист кормы…
– Бабенко, огонь!
Застрекотал пулемет, выплюнув длинную очередь из пуль прямо в прорезь, откуда с любопытством рассматривал вмятины на «тэшке» немецкий заряжающий. Он с криком упал на дно танка, но помочь ему никто не кинулся. Советский снаряд с грохотом впился в борт танка, высек искру в бензобаке и внутреннее пространство машины наполнилось едким дымом, от которого у немецкого экипажа перехватило дыхание, защипало в глазах и в носу. Кто-то дернул крышку люка, от чего хлынул поток воздуха и слабое пламя с ревом вытянулось по всему периметру железных внутренностей, на своем пути сжирая все подряд, людей и приборы, живое и уже мертвое.
– Готов! – удовлетворенно стукнул кулаком по стенке Алексей, тут же спохватился.
От немецких «тигров» они отбились, но немцы его все-таки обхитрили и захватили одну полуторку. К тому же не просто захватили машину, а еще взяли в плен капитана батальона материального обеспечения. И ведь Соколов ему лично обещал помочь дойти до Ленинграда, доставить важный груз. Теперь получалось, что он не сдержал обещание.
– Пятерки, на полных оборотах назад, надо нас выдернуть из сугроба. – По приказу ротного командира экипажи направились обратно. – Двенадцатый, остаетесь на прикрытии колонны, до моего приказа из укрытия не выходить.
Новенький Т-34 легко выдернул своего собрата из сугроба, протащив на металлическом тросе через снежные завалы. Уже через десять минут, не оглядываясь на все еще тлеющие остовы «тигров», две «тридцатьчетверки» спешили к грузовикам, что ждали на поляне под прикрытием раскидистых елей. Еле приметная, узкая в пару метров, припорошенная снегом, дорога вела к лесному пятачку, если бы не свежие следы гусениц и автомобильных колес, то ее невозможно было бы разглядеть среди бескрайней белизны сугробов.
При виде командира бледный Руслан с перевязанной головой с трудом сделал шаг, его качало во все стороны после того, как в рукопашном бою его ударили по голове прикладом автомата.
– Товарищ лейтенант, разрешите, я отправлюсь в лес! Я найду капитана и машину с лекарствами. Я уверен, что он жив, я видел, как немец его с места столкнул на пассажирское сиденье. Я виноват и я готов исправить! Загладить вину!
Соколов хоть и смотрел сурово, но понимал, что отпускать горячего чеченца сейчас преследовать немцев с угнанным грузовиком нет смысла. У них задача номер один – доставить груз в город и выполнить ее надо любой ценой, пускай даже ценой жизни капитана. Он лишь попросил:
– Временно передай командование Хвалову и идем в танк. Расскажешь, как все было.
Омаев молча кивнул и с трудом принялся подниматься на борт родной «семерки». Он безумно тяжело переживал свою неудачу, ему доверили самую легкую часть операции – прикрыть беззащитные грузовики, а он ее с позором провалил.
– Товарищ командир! – неожиданно раздался из леса отчаянный крик. Неверным шагом из-за почти черных старых елей вынырнул сбежавший прямо перед боем Кривоносов.
Он кособоко и неуверенно подошел поближе, бормоча на ходу извинения:
– Испугался я, товарищ командир. В танке не воевал никогда, только трактор водил. Я же не знал, что так грохнет. Само вышло, ноги сами понесли. Не наказывайте, товарищ лейтенант, не отправляйте в штрафную опять.
Черная жгучая злость накрыла Соколова, застучало в висках, перехватило дыхание. Он с размаху влепил кулаком прямо в ухо парню:
– Урод!
Второй удар! Алексей наконец выплеснул то, что засело внутри:
– Чтобы я не видел тебя больше. В кузов грузовика и потом убирайся, куда хочешь! Или пристрелю тебя прямо здесь!
В ответ Кривоносов сжался, прижал наливающееся красным цветом ухо и взвизгнул:
– Ответишь за это, лейтенант! За все ответишь, я на тебя политруку пожалуюсь! Не по-советски руки распускать! Если танкист, так все можно. Герой! Я таким героям…
Новый удар, теперь ударил Бабенко, заставил его замолчать. Сам Семен Михайлович с удивлением взглянул на свой окровавленный кулак и вдруг жестко, непривычно резко для себя процедил:
– Убирайся в кузов грузовика. Исчезни, гнида.
Сам же зашагал обратно к танку, удивляясь собственной жестокости. Пожилой водитель, всю жизнь проработавший инженером-испытателем, даже после нескольких лет на фронте отличался от своих товарищей кротким нравом, тихим голосом и невоенными манерами. Но сейчас он не смог удержаться и не ударить, понимая, что из-за Кривоносова чуть не провалилась вся операция и лишь чудом они остались живы после атаки немецких тяжелых танков.
Глава 2
Всю оставшуюся дорогу члены экипажа «семерки» ехали молча, лишь слушали подробный рассказ Омаева о нападении и бросали зоркие настороженные взгляды, каждый в сторону своего фланга. В небо – не кружат ли «юнкерсы», на озеро – не идет ли следом замаскированная немецкая пехота, на поле – не летят ли оттуда снаряды германской артиллерии.
– Я прислушивался к звукам пушечной стрельбы, – рассказывал Руслан, уставившись черными, горящими на бледном лице еще ярче глазами в темноту танка – считал, сколько выстрелов сделали наши «тэшки». Один выстрел на «тигра», я знаю, что у вас меткость стопроцентная. Чтобы было лучше слышно, вылез сначала из люка, потом на броню перешел. Даже не подумал, что на нас немецкая пехота может напасть. Да я сразу и не понял, что это немцы. Половина из них без формы в каких-то тулупах, в валенках, на голове тряпки намотаны. И на солдат непохожи, все заросшие, грязные. Повалили вдруг из-за деревьев, как мураши, с десяток человек. Мы ведь могли, могли их одолеть! Фрицы почти не стреляли, молча били прикладами, топорами. Поначалу даже не понял, что это фрицы, пока один по-немецки не начал выкрикивать – хенде хох, штиль. Один успел открыть дверь кабины у Прохорчука, по виску ему врезал и по газам. Я кинулся на помощь, но меня сзади ударили так, что в глазах потемнело. А когда в себя пришел, фашисты уже убегали, на ходу в кузов грузовика угнанного запрыгивали. Через дорогу перепрыгнули на «зилке» и в лес. Ребята, молодцы, сообразили – в ответ лопатами их стали рубить, защищая машины. Только вот товарищ капитан не успел. Это я виноват, я! Надо было их одной очередью автоматной уложить, я побоялся, что задену кого-нибудь из шоферов! Если бы… Я так виноват! Там ведь лекарства и товарищ капитан! Такой позор, я ведь мог, должен был, должен был защитить его! Вы ведь мне дали боевое задание!
Руслан опустил голову, не в силах преодолеть стыд. Ему было досадно, что он растерялся и не ответил напавшим фрицам, что провалил такое важное задание и что беззащитного инвалида Прохорчука забрали в плен.