Но мальчики не отвечали. Понурясь, покусывали губы.
Немного погодя Люба шепнула:
-- Это ваша мать была?
Но они все-таки не отвечали, и казалось по неровному колыханию их грудей, что они едва удерживают слезы. И слышно было только, кал шлепались в воду очищенныя картофелины.
-- Она умерла? -- шепнула потом Луиза.
Мальчики все не отвечали; обе девочки тихо смотрели то на одного, то на другого, и вдруг Люба тихонько заплакала, а за нею и Луиза, -- сидели и плакали.
На другой день мальчики начали "работать".
Разучивали "китайский танец" и "крестьянский танец". Через три недели дебютировали они все четверо.
-- Обдерни куртку, -- сказала Люба, которая и сама, охваченная лихорадочною дрожью, едва могла стоять спокойно, и потянула Фрицеву куртку, сбившуюся на бок.
-- Commencez! [Начинайте --фр.] -- сказал Чекки из первой кулисы.
Занавес поднялся, им надо было выходить.
Не видели рампы, не видели людей.
С испуганными улыбками делали они свои заученные па, уставив глаза на Чекки, который в первой кулисе отбивал такт ногою.
-- Налево! -- шептала Люба Фрицу, который все сбивался; она боялась и за себя и за него, и ей приходилось соображать за обоих.
Они все вместе были похожи на восковые куклы, которые вертятся под шарманку.
Публика хлопала и вызывала. Апельсины сыпались на подмостки. Дети их подбирали и улыбались, в знак благодарности, хотя пришлось их отдать Чекки, который съел их ночью за своим коньяком с водой, играя в карты с агентом Ватсоном.
Папа Чекки проигрывал ночи напролет с агентом у себя на квартире.
Дети просыпались от их ругани, и смотрели со своих постелей, тараща глаза, пока, смертельно усталые, опять засыпали.
Так проходило время.
Труппа Чекки снимала цирк, и все четверо прошли всю выучку.
Они начинали репетиции в половине десятого. Щелкая зубами, одевались и принимались работать в полутемном цирке. Луиза и Люба ходили по канату, балансируя двумя флагами, а в это время папа Чекки, сидя верхом на барьере, командовал.
Потом приводили лошадь, и Фриц проходил жокейскую школу.
Папа Чекки командовал, вооружась длинным бичом. Фриц скакал и скакал. Ничто не удавалось ему. Падал, когда брал барьер. Опять взбирался на лошадь. Бич свистел и хлестал его по ногам, так что потом надолго оставались рубцы.
Папа Чекки продолжал командовать. Глотая слезы, мальчик скакал да скакал.
Опять падал.
Старые раны сочились кровью, ветхое трико проступало кровяными пятнами.
А Чекки все покрикивал:
--Encore, encore! [Еще, еще! --фр.]
Задыхаясь, перемежая рыдания глубокими вздохами, скакал Фриц с искаженным болью лицом.
Бич хлестал его, и он с отчаянием говорил:
-- Я не могу.
Но приходилось снова работать.
На лошадь сыпались удвоенные удары, и она быстро неслась с рыдающим мальчиком, у которого от боли трепетали все члены.
-- Я не могу! -- кричал он измученным голосом.
Артисты молча смотрели из партера и из лож.
-- Encore! -- кричал Чекки.
Фриц опять скакал.
Бледная, с побелевшими губами, прижавшись в углу ложи, смотрела Люба, полная страха и гнева.
Но папа Чекки не кончал. Час проходил, час с четвертью. Сплошною язвою становилось тело Фрица. Он падал опять и опять, от боли бился ногами о песок и опять падал.
Нет, теперь уже совсем не идет дело. И его с проклятием прогоняли.
Люба выбегала из ложи; стеная от боли, прятался Фриц за кучею обручей. Задыхаясь, сжав руки, в дикой ярости выкрикивал он отрывистые проклятия, тьму уличных слов, ругательства конюшен.
Люба сидела совсем тихо. Только бледные губы ее дрожали.
Долго сидели они там, притаясь за кучей обручей. Голова Фрица склонялась к стене, и он засыпал в мучительном изнеможении, а Люба сидела над ним бледная, неподвижная, словно оберегая его сон.
Проходили годы. Они были уже взрослыми.
Папа Чекки умер, пораженный на смерть лошадиным копытом.
Но они оставались вместе. Всего пришлось испытать. Бывали в больших труппах, попадали и совсем в маленькие.
Как ясно еще видела Люба окрашенные белою известкою, голые стены провинциального "Пантеона", в котором они работали в ту зиму. Какой там был леденящий холод! Перед представлением приносили три жаровни, и весь цирк наполнялся дымом, так что трудно было дышать.
В конюшне стояли артисты, посинелые от стужи, и протягивали голые руки над жаровнями, и клоуны в своих полотняных башмачках прыгали на голом полу, чтобы хоть сколько-нибудь отогреть ноги.
Труппа Чекки работала во всех родах. Танцевали, -- Фриц был партнером Любы. Люба была парфорсной наездницей, -- Фриц, как берейтор, подтягивал подпругу ее коня.
Труппа бедствовала; едва была в силах исполнять половину программы.
Дело не шло. Каждую неделю исчезало по одной лошади, -- ее продавали, чтобы добыть корму другим. Артисты с деньгами уходили; кто принужден был остаться, те голодали, -- пока наконец все было прожито и пришлось прикончить.
Лошади, костюмы, -- все было взято, описано за долги, пошло с молотка.
Был вечер того дня, когда это случилось.
Немногие артисты, которые еще остались, сидели впотьмах молча и грустно. Ничего не могли придумать. Не знали, куда идти.
В конюшне на ящике из-под сена перед пустыми стойлами сидел директор, и плакал, и бормотал все одни и те же проклятия на всех языках.
И было совсем тихо, мертво тихо.
Только собака, -- ее то не описали --т акая жалкая, с насторожившимися глазами, лежала на куче соломы...
Труппа Чекки -- все четверо -- вошли в ресторан. Там было пусто. Трактирщик запер буфет и снял посуду. Стулья, покрытые пылью, громоздились на пыльных столах.
Все четверо молча сидели в углу. Они пришли с почты. Каждый день туда ходили. Ходили за письмами от агентов, -- отказ за отказом.
Фриц распечатывал их, -- и читал. Остальные трое сидели около, и не решались уж и спрашивать.
Раскрывал письмо за письмом, читал медленно, точно не веря своим глазам. Прочтет, положит рядом.
Остальные только смотрели на него, молча и уныло.
Он сказал:
-- Ничего.
И они опять сидели перед печальными письмами, которыя не принесли им ничего.
И сказал Фриц:
-- Так жить нельзя. Нам надо специализироваться.
Адольф пожал плечами.
-- Немало найдется на всякую работу, -- сказал он насмешливо. -- Придумай что-нибудь новое.
-- Работа на трапеции оплачивается, -- нерешительно соображал Фриц.
Остальные молчали, и Фриц говорил так же тихо:
-- Мы могли бы работать под куполом.
Опять длилось молчание, пока Адольф не сказал почти яростно:
-- А ты очень уверен в своей ловкости?
Фриц не отвечал. И было совсем темно и тихо.
-- Мы можем и расстаться, --сказал Адольф хриплым шепотом.
У всех была та же мысль и тот же страх перед нею. Теперь она была высказана, и Адольф прибавил, всматриваясь в темноту покинутого покоя:
-- Не век же голодать.
Сказал это приподнятым, возбужденным голосом, как говорят люди, поспорившие из-за бесовой бороды; но Фриц упорно молчал, не двигаясь, и смотрел на пол...
Поднялись и молча вышли. Везде было холодно и темно.
Тихо сказала Люба, когда шли они, тесно прижавшись друг к другу, -- так тихо, что Фриц едва расслышал ее голос:
-- Фриц, я буду работать с тобой на трапеции.
Фриц остановился.
-- Я это знал, -- тихо сказал он и пожал ее руку.
Луиза и Адольф ничего не говорили.
Они решились остаться в городе. Фриц заложил их последние кольца. Адольф оставался только затем, чтобы переписываться с агентами. Но Фриц и Люба работали.
Повесили в "Пантеоне" свою трапецию, и начали каждый день работать. Перенесли некоторые партерные приемы на трапецию, и по целым часам, обливаясь потом, ломали свои тела.
Минуты шли за минутами, раздавалась команда Фрица. Потом на той же трапеции отдыхали они с утомленными и тусклыми улыбками.
Начали привыкать к работе; принялись за более трудные вольты. Пробовали делать прыжки между качелями, -- и стремглав низвергались в натянутую сетку.
И все продолжали, подбадривая друг друга восклицаниями:
-- En avant!
-- Ça va!
-- Encore!
[-- Вперед! / -- Все в порядке! / -- Еще! -- фр.]
Фрицу удавалось, Люба падала.
Продолжали работу.
Загорались глаза, как пружины напрягались мускулы; как победные крики звучали их голоса, -- удалось!
И с лихорадочною быстротою подхватывались, перебрасываемые от одного к другой, подбадривающие оклики:
-- En avant -- du courage! [-- Вперед! -- Смелее! -- фр.]
Люба делала успехи. ее мускулы трепетали, когда она перелетела на самую дальнюю трапецию. Попыталась еще раз, и опять удачно. Радость охватила их. Казалось, что сила их тел опьяняет их. Носились один мимо другого, и опять садились рядом отдыхать, покрытые потом, улыбающиеся.
Охваченные радостью, осыпали они взаимными похвалами свои тела, ласкали мускулы, которые их носили, и смотрели друг на друга блистающими глазами:
-- Ça va, ça va, -- говорили они и смеялись.
Начали одолевать труднейшие упражнения. Придумывали новые комбинации. Испытывали и соображали. Углублялись в упражнения с жаром изобретателей. Обсуждали и придумывали изменения. Фриц почти не спал: думы о работе будили его и ночью.
Утром, едва только солнце встанет, стучался он в дверь к Любе, и ждал ее.
И пока еще она одевалась, он, стоя у ее дверей, развивал уже свои планы, объяснял их, громко крича, и она отвечала, возбужденная, как он, -- и они наполняли весь дом своими радостными голосами.
Луиза протирала глаза и садилась на постели. Она начала посещать их опыты. Увлекалась успехами их работы: кричала им и аплодировала. Они отвечали сверху. Весь цирк был полон веселыми голосами.