И как будто мысли их сошлись, и она засмеялась, глядя на дом своих отцов.
И он начал, -- услаждая своим любопытством свой необычайный триумф, -- разспрашивал ее отдельно о каждом каменном гербе над окнами, о каждой надписи портала, и она отвечала ему, и смеялась, смеялась.
Это были самые надменные имена страны. Он их не знал, но она рассказывала кое-что о каждом.
Это была история высоких почестей, история битв, история побед.
Он смеялся.
Там были щиты, прикрывавшие троны. Там были эмблемы, напоминающие о папском престоле.
Он смеялся.
Казалось, что сама она сознавала свое недостоинство; становились ее ласки все горячее, дерзкие, почти кощунственные в этом полусвете восходящего дня, -- и она продолжала рассказывать, точно хотела она этими словами сорвать один за другим все щиты отчего дома и разгромить их в позоре ее любви.
-- А это? -- спрашивал он, и показывал на герб.
-- А это?
И она продолжала рассказывать.
Это была история столетий. Здесь были троны воздвигнутые и королевские троны низвергнутые. Тот был другом императора. Тот убил короля.
И она продолжала говорить--шепча с дразнящею насмешкою, прислонясь к плечу акробата, отдаваясь впечатлениям этого позора.
И его охватывало упоение.
Это было, -- они оба это видели своими собственными глазами, -- полное крушение, и они наслаждались, минута за минутой, падением этого великого дома, с его гербами, порталами, щитами, памятными досками, верхами башенок над ним, -- крушением дома под жерновами их страсти.
Наконец оторвалась от него и побежала по дорожке.
Еще раз остановилась у маленькой двери, и быстро мелькнувшей рукою кинула ему, -- как последнюю шутку, -- из под большого гербового щита над дверью, -- воздушный поцелуй, и засмеялась.
Фриц шел домой. Словно крылья выросли у его ног. Еще чувствовал все ее ласки.
Вокруг пробуждался большой город.
Повозки тарахтели по улице. На них лежали все сокровища цветочнаго рынка: фиалки, ранние розы, аврикулы, гвоздика.
Фриц пел. В полголоса пел стихи любовного вальса:
Amour, amour,
Oh, bel oiseau,
Chante, chante,
Chante toujours.
A повозки все проносились мимо. Улицы были полны благоуханий.
Продавщицы цветов, которые сидели на козлах, укутавшись в большие платки, оглядывались на него и улыбались.
Он опять пел:
Amour, amour,
Oh, bel oiseau,
Chante, chante,
Chante toujours.
В той улице, где он жил, между высокими домами было еще темно и тихо. Фриц шел медленнее. Но все напевал, и оглядывал свой дом сверху до низу.
Вздрогнул, -- показалось, что наверху за стеклом увидел чье-то лицо.
Бледная, задыхаясь, притаилась, подслушивая за своею дверью, Люба.
Да, это был он.
Amour, amour,
Oh, bel oiseau,
Chante, chante,
Chante toujours.
Дверь внизу закрылась, все стало тихо.
Бледная, как лунатик, прижав руки к груди, подошла Люба к постели. Неподвижно смотрела она на рассветающий день, -- новый день.
V.
Было поздно, когда Фриц Чекки проснулся; от утомления не сразу возвращаясь к сознанию, неотчетливо видел он, как Адольф вытирал тело мокрым полотенцем.
-- Пора бы уже и проснуться, -- насмешливо сказал Адольф.
-- Да, -- отвечал Фриц и продолжал смотреть на брата.
-- Надо же, наконец, вставать, -- тем же тоном говорил Адольф.
-- Да, -- сказал Фриц; но продолжал, не двигаясь, рассматривать крепкое и непорочное тело брата, мускулы которого играли жизненной силой; он испытывал безумную ярость, раздражающий и жалкий гнев израненного.
Когда он так лежал, уставившись на брата, вдруг он поднял голые руки и почувствовал, как бессильны они были, и когда он потом одним толчком уперся ногами в обножье кровати и почувствовал вялость и в мускулах ноги, -- он был охвачен вдруг бледным и диким раздражением на себя самого на свое тело, на свой пол, и на нее: воровка, грабительница... она!
Его ярость была бессмысленна. Он знал только одно: он был бы способен, как сумасшедший, убить ее наповал. Насмерть забить сжатыми кулаками. Удар за ударом. Кричит она, смеется, -- убить ее, убить. Убить, чтобы она и не пикнула больше. Растоптать ее ногами.
Опять поднял руки и сжал ладони, и, чувствуя опять бездействие бессильных мускулов, стиснул зубы.
Адольф вышел и захлопнул дверь.
Тогда Фриц вскочил и начал голый испытывать свое тело. Попробовал некоторые упражнения, и неудачно. Делал партерную гимнастику, -- не выходило. Усталые члены, непослушные, только дрожали.
Опять пытался. Бил сам себя. Опять пытался. Щипал себя ногтями. Все напрасно.
Ничего не мог.
Ударился лбом об стену, и опять пытался. Не удавалось.
Он устало сел перед большим зеркалом и рассматривал мускул за мускулом на своем ленивом, изнемогшем теле.
Да, это была правда: она похитила разом все: здоровье, силу, крепость мышц. Да, это была правда: все было разом разрушено: работа, положение, имя.
Да, так это было.
И с ним будет, что с "the Stars", -- две девки шатались из города в город, и их колотили, пока, наконец, не засадили в сумасшедший дом
С ним будет то же, что с жонглером Шарлем, который имел связь с певицей Аделиной, -- его члены стали вялыми, как у пьяницы. Потом он повесился.
Или еще Губерт, который ушел с женой конюха и теперь наездничает на ярмарках; или еще жонглер Поль, который втюрился в "Аниту с ножами" и теперь служит зазывальщиком в балагане.
Да, они измочалили свои тела.
Опять поднялся.
Он не хотел пасть.
И он принялся опять работать, трудить свои мускулы, напрягать свою силу, возбуждать каждое мышечное волоконце.
Наладилось.
Быстро оделся. Кое-как натянул одежду на тело, кое-как застегнулся и вышел.
Репетировать -- в цирке -- на трапеции.
Адольф, Люба и Луиза были уже за работою и висели на трапециях в своих серых блузах.
Фриц нахмурился и начал работать на полу. Он ходил на руках, балансируя на правой и на левой руке, так что все его тело трепетало.
Остальные молча смотрели со своих качелей.
Потом прыгнул он в сетку, быстро и бодро, и взлез на качели против Любы. Спрыгнул, схватившись руками, так что стройное тело вытянулось, и начал.
Люба продолжала сидеть. Усталым от бессонной ночи, тяжелым взором она пристально смотрела на этого человека, которого она любила, на этого мужчину, которого она любила и которого только что обнимала другая.
Год за годом, тело с телом вместе жили.
И глаза ее мерили его, -- его плечи, которые носили ее, его руки, которые держали ее, его поясницу, которую она обхватывала руками...
Навыки ремесла, традиции работы, -- все увеличивало ее муку.
Безмолвная, сломленная этим робким страданием, которое ощущалось ею, как телесная боль, она смотрела на Фрица, как он работал близ нее.
Но Фриц разбудил ее:
-- Что ж ты не начинаешь? -- сурово крикнул он.
-- Сейчас.
Она вздрогнула и машинально выпрямилась на качелях. Только на миг встретились их глаза. Но внезапно увидел Фриц ее бледное лицо, ее широко-раскрытые глаза, ее словно одеревенелое, коснеющее тело, -- и понял все.
И в то же мгновение почувствовал непреодолимое, непобедимое отвращение от этого тела женщины, омерзение, гадливость перед самыми ее прикосновениями, -- другой женщины, чем та, которую он любил.
Неодолимое, пронизывающее его отвращение, подобное ненависти.
-- Начинай! -- крикнул Адольф.
-- Начинай же! -- кричала Луиза.
Но она еще медлила.
Потом понеслись они один к другому и встретились. Бледные мерили они глазами один другого и опять понеслись. Он схватил ее, но она упала. Начали, опять, -- он свалился.
Начали заново, один на один; с каждым мгновением, казалось, она бледнела, -- и оба упали, сперва Фриц.
Луиза и Адольф громко смеялись на своих качелях. Адольф кричал:
-- Ну, и удачный у тебя выдался денек!
Луиза крикнула:
-- Его сглазили.
И опять они смеялись, там, наверху, на качелях.
Они продолжали, но недолго: Люба уронила Фрица, он громко ругался внизу на растянутой сетке.
И вдруг все, взволнованные и раздраженные, закричали один на другого громкими, пронзительными голосами, -- только Люба молча смотрела широко раскрытыми глазами, бледная, несмотря на все напряжение работы.
Опять Фриц взобрался вверх, и начали снова. Оба кричали, оба носились по воздуху.
Носились один навстречу другому, и равно в обоих возрастало то же неистовство. С криком схватывали они друг друга, яростно обнимали один другого.
Уже это была не работа. Это было сражение. Уже они не сходились, не схватывались, не обнимались. Они только нападали и боролись, как звери.
В отчаянной борьбе пытая свои силы, мелькали в воздухе оба тела.
Не переставали. Уже и командных слов не было. Бессмысленно, с дикою, непреодолимою ненавистью носились они по воздуху, и сами словно испуганные, в ужасном кулачном бою.
Вдруг Люба с криком свалилась, -- и лежала одно мгновение в сетке, как не живая.
Фриц взобрался на свою качель и смотрел на побежденную, стиснув зубы, бледный, как маска.
Он встал на трапецию и сказал:
-- Она не может больше работать. Переменимся, -- она берет верхнюю качель, а Луиза работает здесь.
Он говорил резко, как имеющий власть повелевать. Никто не отвечал, но Луиза медленно стала спускаться из-под свода к Любиной качели.
Люба не сказала ни слова. Только приподнялась в сетке, как сраженный зверь.
Медленно взлезла по верхнему канату под купол.
И они работали опять по-новому.
Но уже силы у Фрица упали. Самый его гнев истощал его. Руки больше не держали: упал, и Луиза свалилась.
-- Да что с тобою? -- спросил Адольф, -- никак ты болен. Возьми себе купол, -- с этим ты справишься, -- а то ведь не идет.