Фриц не отвечал и сидел, понуря голову, как сраженный ударом.
Потом сказал, -- пробормотал сквозь зубы.
-- Да, мы, конечно, можем поменяться, -- на сегодня.
Он выбрался из сетки, и вышел. Его сжатые руки были бледны. Ему казалось, что конюхи шепчут его имя, и он, полный стыда, прокрался мимо них, как собака.
В уборной бросился на матрас. Уже не чувствовал своего тела. Но его глаза пылали.
Не мог успокоиться. Опять начал упражняться. Подобно человеку, который трогает болящий зуб, чтобы успокоить его зудение, и нажатием пальца причиняет себе боль, -- Фриц продолжал подвергать испытаниям свои ослабевшие члены.
Пытал лихорадочно, сможет ли это сделать, сможет ли то сделать:
Ничего не мог. Лег опять, -- и снова пытался упражняться. И самая эта старательность в попытках утомляла его, -- напрасно, -- и опять.
Так прошел день. Фриц не выходил из цирка. Бродил вкруг манежа, как злая совесть около злодея.
Вечером работал он с Луизой наверху в куполе.
Он боролся, как бешеный, с своими непослушными членами. Напрягал отчаянно свои дрожащие мускулы.
Удалось, -- раз, еще раз, еще раз.
Переносился назад, вперед, отдыхал.
Ничего не видел--ни купола, ни лож, ни Адольфа. Только трапецию, ту, которой ему надо было достигнуть, и Луизу, которая качалась перед ним.
Потом бросился вниз, с криком, -- казалось, что шум крови в тоскующем мозгу обновил его ткань, -- схватился за Луизину ногу и упал в заколебавшуюся сеть.
Во всем громадном помещении было тихо, тихо, как будто все считали его мертвым.
Тогда Фриц слегка приподнялся. Не понимал, где он. Едва опомнился, и с ужасным напряжением увидел манеж, сетку, и черное окружение людей, ложи и ее.
Пораженный отчаянием, страдая не столько от ушибов при падении, сколько от унижения, он поднял сжатые кулаки и опять повалился на спину.
Остальные трое прервали представление и в смущении окликали друг друга. С быстротою молнии Адольф спустился вниз по канату.
Он и два конюха вынули Фрица из сетки и поддерживали его, так что казалось, как будто он сам идет.
Только тогда Люба медленно спустилась по канату. Шла, как слепая--ничего не видела.
Два артиста стояли у входа.
-- Он должен сказать спасибо этой сетке, -- сказал один.
-- Да, -- отвечал другой, -- сломал бы шею...
Люба вздрогнула вдруг, -- услышала эти слова. И как будто увидев это все в первый раз, смерила она одним долгим взглядом сеть, и канат, и качели, -- высокие, страшно высокие качели.
Один из артистов взглянул по направлению ее взора.
-- Дьявольски высоко! -- сказал он.
Люба только медленно наклонила голову.
Стало опять тихо, и представление продолжалось. Фриц в уборной встал с матраса и сел к своему зеркалу. Ему ничего не сделалось, только был ошеломлен падением.
Адольф одевался. Долго они молчали.
Потом Адольф сказал:
-- Разве ты не понимаешь, что так дальше нельзя?
Фриц не отвечал. Бледный, продолжал он сидеть, но отвел взор от своего странного лица, отраженного зеркалом.
Адольф был готов, и они услышали, как Луиза постучалась в дверь уборной.
-- Когда же ты, наконец, будешь готов? -- спросил Адольф. -- Они ждут.
Фриц снял с подзеркального столика тикающие часы и вышел в корридор, где молча ждали обе сестры. Они тихо пошли домой, -- Фриц рядом с Луизой.
В его душе горел стыд унижения, -- словно рана в груди.
VI.
Фриц и Адольф уже давно были в постелях, и Адольф спал неподвижно, с открытым ртом, как спят, обыкновенно, акробаты, распластавшись в глубоком сне.
Но Фриц не мог заснуть; он лежал вытянувшись под одеялом, томясь безумным отчаянием.
Значит, это совершилось. Теперь уже это совершилось. Он не может больше работать.
Все возвращался к той же мысли; значит, он больше не может работать. Медленно и вяло вспоминал, как это случилось, -- день за днем и ночь за ночью. Спокойно и вяло видел он это все перед собою: голубую комнату и высокую постель, и себя, и ее; желтую залу с кушеткой за ширмой, и себя, и ее; лестницу с погашенными лампами, и себя, и ее; и сад, где они опять останавливались.
И теперь все прошло. Пожинай теперь плоды. Он это знал.
И дальше брели его мысли, все такие же тяжёлые.
И как его повергли в прах, так же и он ее повергнет. Да, он это может.
Он придет ночью, и дверь отомкнет. И когда он там будет, у нее, с нею, -- опять стали его мысли отчетливы, и он увидел голубой покой, и себя, и ее,--тогда он, о, тогда он зазвонит, весь дом поднимет звоном, и ее мужа, и слуг, и горничных, всех скличет, и они увидят ее.
Да, это он может сделать.
Да, он это сделает.
И вдруг сказал, словно опять увидел все это перед собою:
-- Да, я это сделаю, теперь.
И уже не было ему покоя. Почему же не сделать ему этого? И теперь же, пока его замысел свеж, его гнев еще не утих и его мысли так ясны. Да, надо сделать это сразу. И проворно, не зажигая свечи, стал он искать свое платье и одеваться, бесшумно, чтобы не разбудить Адольфа, -- и постоянно видел перед собою себя самого и ее в голубом покое, среди голубого покоя себя и ее. Там это случится.
Второпях он стукнул стулом, и вдруг замер, сидя на кровати, полный страха, что Адольф проснется. Не надо, чтобы он проснулся.
Потом, задерживая дыхание, продолжал тихонько одеваться.
Надо было идти, -- нельзя было не идти.
Стукнул каблуком, -- и опять пришлось остановиться.
Адольф заворочался в постели и заворчал:
-- Какого черта носит!
И потом сказал:
-- Куда ты?
Фриц не отвечал. Полуодетый бросился он под одеяло, чтобы укрыться, и задрожал, как пойманный вор.
Потом, услышав спокойное дыхание Адольфа, он опять стал одеваться, лежа в постели: дрожал от страха, точно крал свою собственную одежду, -- потому что он знал, на что идет. Опять встал. Улыбаясь над каждым избегнутым препятствием, пробирался вдоль стенки хитрый, как пьяница, подкрадывающийся к своей бутылке.
Ему удалось открыть дверь и опять закрыть, спуститься, и выйти, все крадучись...
И он чувствовал себя бесстыдным, как собака. И он говорил: "вот и завтра я не могу работать". И он думал: "ну, погибать так погибать".
И он бежал, бежал все быстрее, вдоль домов, в их тени.
В доме никто его не заметил, -- кроме Любы.
Она за ним, -- скользнула с лестницы, -- вышла из дому, перешла на ту сторону...
Как две тени, преследующие одна другую, неслись они по тихим улицам.
Так добежал Фриц до палаццо, и шаги его замерли у решетки... Люба притаилась в подъезде против окон палаццо.
Она увидела свет, который двигался в доме вдоль окон первого этажа. Она увидела две тени, скользнувшие за решетчатые ворота.
То были они.
Свет двигался обратно, скользили две тени, -- потом стало темно... Только голубоватое мерцание тихо светилось за последним окном.
Там были они, -- за этими стеклами, это были они.
С прерывающимся дыханием, в муках ревности не сводила Люба глаз все с того же окна; все, все эти картины проходили и мучили ее.
Все картины, в которых последняя мука отвергнутой, и которые перед нею, девушкой-акробаткой, всплывали, -- всплывали, словно чья-то живая рука рисовала их на этом стекле, за которым он был, за которым были они.
И ее всю жизнь, которая сплошь была жертвою, -- все ее существо, которое было кроткою преданностью, -- все, что она думала, каждую ее нежную мысль, каждое общее намерение, -- все разом захлестнули и утопили эти картины, --эти картины двух тел.
Вся ее жизнь, вся целиком, до последнего воспоминания, до последней мысли, разбита, спутана, уничтожена, исчезла в одной страстной жажде, страстной жажде отвергнутой...
Ничего не осталось: ни ее преданности, ни ее нежности, ни ее готовности к жертвам, -- ничего... Все осквернено ее несчастием, все погибло в ее отверженности, все упало к своему первоисточнику.
Страсть, всемогущая, всесокрушающая страсть...
Часы проходили.
И уже казалось, что большего нет страдания.
Как во сне, тускло смотрела она на то же светло-голубое мерцание.
Потом открылась решетчатая дверь, и опять захлопнулась на замок.
Это был он.
И Люба увидела, как он медленно прошел мимо, измученный, бледный в бледном свете дня.
VII.
-- Люба, -- спросила Луиза таким голосом, точно хотела разбудить, -- ты спишь?
Люба молча подняла руку, -- странно медленно-- и стала завязывать свой длинные волосы.
-- Этого надо было ждать, -- сказала Луиза.
А Люба сидела неподвижно перед зеркалом, в котором отражался ее странный лик, -- точно две спящие с открытыми глазами смотрели не мигая одна на другую.
Медленно надела свою блузу, и встала, с тем же странным лицом, и, точно следуя за невидимым призраком, вышла походкою автомата, -- словно в ее бездыханном теле душа погрузилась в легкий сон.
Луиза пошла за нею, и они обе вышли в темное помещение, где уже Фриц ждал на трапеции.
Казалось, что Люба никогда не работала увереннее, чем сегодня: в механическом темпе хваталась за трапецию, выпускала ее и перелетала на другую.
Работали опять с Фрицем, и ее спокойствие отражалось на нем: как мертвые колеса в машине, встречались они, расходились и встречались опять. И опять отдыхали на повешенных рядом качелях.
И казалось, что в целом громадном помещении Люба видела только одно, постоянно только одно: -- его тело.
Это играющее тело, колеблющаяся грудь, дышащие уста, эти жилы, которые горячо бились, -- это все может сделаться тихим и холодным.
Тихим и совсем холодным.
Эти стремительные мускулы, руки, которые обнимали ее, затылок, за которым таилась жизнь, -- все это станет тихим и холодным.
Руки неподвижные, и мускулы как камень, и лоб холодный, и горло мертвое, и грудь высокая и тихая.