В течение пяти минут она рассказывала незнакомой Римусе историю «одной хорошей девочки из Ленинграда, которая приехала к своему мужу-солдатику», и с подробностями про Димку, про доктора, который так некстати заболел.
Потом какое-то время она слушала, поддакивала, улыбалась очень хорошо и, наконец, щелкнула авторучкой, которую вертела в руках, и записала на обложке журнала телефон и имя – Люба.
– Спасибо, Римуся! Спасибо! И от меня, и от девочки этой, из Ленинграда! – Она опустила трубку на рычаг телефонного аппарата. – Мир не без добрых людей, моя хорошая. Вот сейчас сделаем звоночек этой самой Любе, и проведет она тебя в детское отделение к сыночку твоему Димочке!
Уже через десять минут закрутилась такая карусель, что Лада не успевала следить за телефонными звонками, разговорами. Она только держала наготове авторучку и, когда надо, записывала на обложке старого журнала то, что ей говорила добрая тетя Катя – простая северная женщина, дежурная по этажу из гостиницы «Оазис», она же по совместительству горничная.
– Все, Ладушка, подхватывайся и беги в больницу! – Катя посмотрела на часы. – Ровно через двадцать минут у главного входа тебя встретит сестричка Люба, вынесет тебе халатик и проведет в отделение.
– А как мне расплатиться с ней? – краснея, спросила Лада.
– Что-о-о-о-о?! «Расплатиться»! Скажешь тоже! Это вы там, в больших городах, за добрые дела, от души сделанные, привыкли «расплачиваться», а мы тут иначе живем, проще. Не думай ни о какой плате, беги быстро!
И она побежала. И через двадцать минут пунктуальная Люба выпорхнула на крыльцо.
– Вы – Лада? – спросила она, улыбаясь дружелюбно. – Пойдемте скорее! Шубу снимайте, в гардероб! Вот вам халатик. Эх, тапочки бы надо… Ну да ладно!
На них никто не обращал внимания, и Лада успокоилась, хотя внутри у нее все тряслось, будто она совершала какое-то преступление.
Они поднялись на второй этаж, прошли полутемным длинным коридором и оказались в детском отделении. Лада узнала высокую дверь с мелкой расстекловкой, за которую ее не пустила злая нянька.
– Вот палата номер три, ты потихоньку зайди туда, а я сейчас найду врача!
Люба убежала дальше по коридору, а Лада с опаской приоткрыла двери. Палата была большой и какой-то пустынной, наверное, из-за того, что в помещении были высоченные потолки, окна и двери, а кроватки стояли детские, с веревочными сетками, натянутыми на металлические прутья.
Сначала Ладе показалось, что палата совсем пустая. Она хотела уже идти искать Любу и доктора, как услышала тихое всхлипывание где-то в углу. Она вытянула шею, пытаясь рассмотреть того, кто издавал жалобные звуки, и в этот момент ее резко дернули сзади за руку:
– А ну-ка, кто это тут хозяйничает?!
Санитарка. Та самая, злая. А может, и другая, но тоже не из добрых. Это явно исключения из отзывчивых и доброжелательных северных людей.
– Что тут потеряли-то, а?! У нас тут карантин, между прочим!
Тетка, оглушительно пахнущая хлоркой, в не очень свежем халате с пятнами, вцепилась в руку Лады и перекрыла ей путь в детскую палату номер три.
Шум у дверей привлек того невидимого, кто всхлипывал в палате, и в последний момент Лада краем глаза увидела Димку. Он встал в кроватке, зареванный, в сырых с желтыми разводами ползунках неопределенно-голубого больничного цвета, в казенной распашонке с оборванными пуговками. Маленький ничейный ребенок, брошенный всеми, никому не нужный…
Он увидел Ладу, узнал ее и зарыдал во весь голос. Ей показалось, что еще мгновение – и она упадет в обморок. Он тянул к ней ручки, а ее буквально отрывала от двери нянька, и было понятно, что Лада проиграет ей в этой борьбе…
Она уступила и отступила, она побежала по полутемному коридору к выходу, а в ответ ей больничный страж порядка кричала какие-то обидные слова вроде «ходют тут всякие!».
Лада сразу поняла, что силой ей эту цитадель не взять. Хорошо бы танк завести, который на постаменте у гостиницы грустит! Да подъехать на нем к этой тюрьме, да покачать дулом перед окном главврача! Черт! И где тот муж, который должен, как нормальный солдат, заступиться за нее, женщину, и за ее ребенка. И между прочим, за своего тоже! Нету этого мужа! Все сама! Все одна!
Лада прилетела в гостиницу, покидала в сумку теплые Димкины вещи. Только вместо шубки взяла толстое ватное одеяло и большой пуховый платок, чтобы проще было одевать ребенка.
Через полчаса она снова была в больнице, но уже с планом в голове. Наученная горьким опытом, она была осторожна, как никогда. Как волчица, которая готовится перетащить тайно своего волчонка из ставшей опасной норы в другое укрытие. Она улыбнулась гардеробщице, которая узнала ее. Гардеробщица улыбнулась ей в ответ и приняла не только шубу, но и большую сумку, хоть по правилам такие громоздкие вещи не принимались.
– Я поставлю сумочку вот тут в углу, можно? Я ненадолго!
– Да ставьте! Задвиньте только подальше, чтоб не видно было.
В следующую минуту Лада уже бежала по полутемному коридору в детское отделение, а добравшись до него, остановилась, прислушалась. Было тихо. Она на цыпочках подошла к двери палаты номер три, и в этот момент услышала, как где-то совсем близко звякнуло ведро. Лада на цыпочках отступила за угол и в тот же момент увидела няньку, которая с трудом выбралась из узкого дверного проема, – наверное, там был туалет или душевая. Нянька была с ведром, наполненным водой и шваброй, за которой тащилась влажная тряпка, оставляя за собой сырой след.
Нянька подозрительно осмотрела свою вотчину. У Лады сжалось сердце: если она сейчас примется мыть пол возле Димкиной палаты, то весь план может провалиться.
«Миленькая! Хорошенькая! Ну ты же добрая такая тетенька! – беззвучно, одними губами шептала Лада. – Ну уходи отсюда! Уходи! Я умоляю тебя! Боженька, сделай так, чтобы она ушла!!!»
Нянька придирчиво осмотрела территорию и, тяжело переваливаясь, как утка, пошла в дальний конец коридора. Там она поставила ведро, намотала тряпку на швабру, поболтала ее в ведре с водой и, ворча что-то себе под нос, завернула в палату или кабинет крайний справа.
Лада выдохнула с облегчением, выждала минуту, сосчитала до пяти и на цыпочках пересекла расстояние от укрытия до палаты.
Скрипнула дверь, и Димка, который всхлипывать горько хоть и перестал, но судорожно вздрагивал, встал в кроватке. Он уже почти заплакал, узнав мать, но она успела подскочить к нему, вытянуть его из кроватки и сунуть в рот пустышку, которую предусмотрительно захватила с собой.
Обратный путь она проделала так быстро, что сама не заметила, как кончился этот полутемный коридор. Лада сунула номерок гардеробщице и, пока та несла ее шубу, вытащила из укромного уголка сумку с вещами. На широком подоконнике расстелила одеяло, вытряхнула Димкину одежду. Мокрые ползунки и распашонку без пуговиц – в угол. Одевать ребенка было неудобно: Димка держал ее за шею, и оторвать его можно было только лебедкой.
– Димуленька, зайчик, мама никуда не уйдет без тебя! – приговаривала Лада, надевая на сына теплые ползунки и кофточку с капюшоном. – Сейчас домой пойдем! Дома будем лечиться, правда, маленький?
Обычно не желающий одеваться на прогулку и устраивающий скандал со слезами и воплями, Димка молчал, только всхлипывал и вздрагивал. Чтобы надеть на него кофточки, Лада вынуждена была буквально отрывать его ручки от своей шеи. Потом она завернула его туго, как полешко, в легкий пуховый платок и, наконец, в неудобное, но теплое и надежное ватное одеяло.
Оказалось, что впопыхах она то ли забыла в гостинице, то ли потеряла шелковую ленту, которой перевязывают куль с малышом. Лада быстро нашла выход из положения: выдернула из рукава шубы свой длинный шарф и завязала его поверх одеяла.
Димка, оказавшись в ватной изоляции, решил, что снова потерял мать, и, выплюнув соску, хрипло орал из одеяла.
– Убегаете? – понимающе спросила гардеробщица.
– Убегаем. Если искать будут – скажите, что мать забрала ребенка. Больничная одежда вот там, в углу!
Лада застегнула шубу, повесила опустевшую сумку на сгиб локтя и подняла свой драгоценный сверток. Теперь главное – не упасть! Лада аккуратно трогала ногами ступеньки – из-за громоздкой ноши их не было видно. Одна, вторая, третья… Последняя. Двадцать метров по аллее от центрального входа – и она на освещенной улице.
Такси в этом городе, кажется, не было. А может, и было, но Лада не стала ждать машину. Она почти бежала, не ощущая тяжести, на деле понимая поговорку «своя ноша не тянет».
А в «Оазисе» ее ждал приятный сюрприз: Сергей Долинин вернулся из командировки. Он ждал Ладу: сидел в освещенном холле на диване под фикусом, увидел ее издалека, выбежал навстречу, подхватил сверток с Димкой.
– Сережа… – Лада поняла, как она устала за эти два дня. Если бы муж не появился в эту минуту, у нее бы хватило сил на то, чтобы подняться в свой номер, сварить Димке кашу и суетиться вокруг него: вызывать врача, измерять ему температуру каждый час и сидеть без сна рядом с ним, держа руку у него на лбу.
А Сергей избавил ее от всех этих хлопот. Но самое главное – он сбегал в госпиталь и пришел оттуда с доктором. Если бы Лада не знала, что он лечит солдат, то подумала бы, что он просто добрый Айболит из сказки. Доктор был кругленький, с мягким ласковым голосом, с картофелин-кой вместо носа, на котором удобно сидели очки в старомодной оправе.
Он и говорил старомодно, вставляя в каждое предложение «ну-с!»:
– Ну-с, деточка, что у нас произошло с маленьким? Простудили? Давайте-ка мы его послушаем! Ну-с, я, конечно, не детский доктор, но долго-долго работал в таких местах, где, кроме нашего воинского контингента, лечить приходилось все местное гражданское население, включая беременных дам-с и детишек – от рождения и до призыва в армию. Так что кое-что понимаю и в таких масеньких организмах!
Слушая его, Лада успокаивалась. Она поняла, что все у них будет хорошо и Димка поправится. Он даже не орал, когда доктор слушал его, прикладывая к груди блестящую «таблетку» фонендоскопа.