- Давай, - сказал он, ставя ладью на стойку перед Степой.
Степа со второй попытки подхватил рыбку в ладонь и пустил в ладью. Нервно вильнув хвостом, рыбка доплыла сначала до одного конца своей новой вселенной, потом до другого, и замерла на месте. Ассистент поглядел вниз, туда, где до сих пор прятался повар-кореец.
- Слышь, любимый руководитель, - сказал он, - ты это, пусти ее потом в аквариум. А то я не пойму, как он у вас открывается…
Степа закрыл глаза.
Когда через минуту или две он немного пришел в себя и решился снова открыть их, в зале были новые посетители - трое в военной форме, еще двое в штатском. Растерянных спортсменов уже выгнали на улицу, даже не дав им забрать вещи - на окне осталась ярко-желтая теннисная сумка. Степа увидел, как ассистент повара поднимает руку с оттопыренным большим пальцем, затем медленно поворачивает палец вниз. Ему кивнул майор с петлицами войск связи, который, кажется, был у прибывших за главного. Другой офицер надел на руку прозрачный пластиковый пакет, присел на пол возле трупа Исы и откинул в стороны опаленные полы пиджака.
На черной от крови рубашке было что-то вроде упряжи, из которой торчали два вороненых пистолета, похожих на «кольты», только больше размером. Степа понял, что это и есть знаменитые «Стечкины», стреляющие очередями убивальники, из-за которых о братьях ходила такая мрачная слава.
- Те самые, отвечаю, - сказал пожилой мужчина в штатском. - Срочно на баллистическую.
Степа почувствовал, как кто-то трогает его за локоть. Рядом стоял стрелок в черных очках.
- Поговорим? - спросил он.
- Трудно отказаться, - ответил Степа, вставая.
Они устроились за столом у окна, там, где раньше сидели спортсмены. Степа сначала сложил пальцы в замок, но все равно было видно, что руки дрожат. Тогда он спрятал их под стол.
- Тебя я знаю, Степан Аркадьевич. Уже давно, - сказал блондин. - А я - скромный джедай Леонид Лебедкин. Можно просто Леон. Четвертое главное управление ФСБ по борьбе с финансовым терроризмом.
«Четвертое, - быстро подумал Степа, - это скорее ближе к «тридцать четвертое», чем к «сорок третье». Потому что одно слово целиком совпадает. Но, с другой стороны, начинается-то с четырех! Неясно…»
- Как так может быть, - спросил он, - четвертое главное? Что их, четыре главных?
Лебедкин засмеялся.
У него была удивительная манера смеяться, которая сразу запоминалась навсегда. Сначала смех звучал искренне и заразительно, а улыбка делала курносое лицо капитана таким симпатичным, что вспоминались романтические летчики из первых советских фильмов. Но на последних двух или трех тактах, когда смех затихал, в нем прорезалось что-то пронзительное, звонко-взвизгивающее и дребезжаще-злое - словно долетало эхо какого-то похожего по тембру, но не имеющего отношения к веселью звука. Этот звук был жуток, хотя Степа не мог сказать точно, что это такое - то ли стон, то ли вой лагерной суки, то ли визг тормозов. К тому же лицо смеющегося Лебедкина запрокидывалось вверх, и из-под темных стекол вдруг обжигали холодом два бледно-голубых внимательных глаза…
- Я объясню, - сказал он. - Вот смотри, с одной стороны, оно как бы четвертое. А с другой - для них, - он кивнул в сторону трупов, - оказалось самое главное, какое только бывает. Понял, нет?
Аргумент был простой и хрустально-ясный, Степа оценил его сразу.
- Понял, да, - сказал он. - Так это вы нам эту стрелку…
- Можно и на ты, - перебил Лебедкин. - Чего мы с тобой, старперы, что ли?
- Так это ты нам эту стрелку назначил?
- Я назначил. Только не тебе, а им.
- А они сказали, что вы… То есть ты… Что ты всем троим велел прийти.
- Ты больше абреков слушай, - сказал Лебедкин. - Запомни, все чеченские крыши берут своих коммерсантов на стрелки в качестве живого щита. А пятьдесят процентов московских коммерсантов, которые побывали под крышей у чеченов, вообще кастрированы. Такой у них обычай. Ты про это знаешь?
Степа отрицательно помотал головой.
- И неудивительно. Кто ж в таком признается. Так что я тебе сегодня, можешь считать, жизнь спас, и не только жизнь, а еще кое-что на бонус, понял, нет? А то, что они тебе говорили… Разводить они умеют, не ссы.
- Обязательно надо было их убивать? - спросил Степа.
- Ты, я вижу, так ничего не понял. Ты хоть знаешь, кто был этот Иса?
- Кто?
Лебедкин наклонился к Степе, и тот снова увидел его холодные голубые глаза, в этот раз над стеклами.
- Вращающийся дервиш смерти.
- А что это?
- Есть такой орден вращающихся дервишей, с центром в турецком городе Конья. Они типа вращаются на месте и входят в особый мистический транс. В общем, мирные люди. Но не все. Несколько человек из ордена перебежали к Усаме бен Ладену и основали новую школу огнестрельного боя. Знаешь, есть стрельба по-македонски?
Степа кивнул.
- А это называется стрельба по-кандагарски. Такой дервиш, короче, начинает крутиться, входит в транс, вынимает стволы, руки в стороны… А дальше все как в страшном сне. Хорошо, если у него, к примеру, два «Кольта» или там «Глока». Это еще уйти можно, если повезет. А если два «Узи» или «Аграна», в радиусе сто метров хана всему, что шевелится и думает. Понял, нет?
Лебедкин взъерошил ладонью волосы.
- Этот, - сказал он, кивая в угол, где лежал Иса, - у них вообще был что-то вроде сэнсея. Про него легенды ходили. Пел стихи Джалалиддина Руми и хуячил из двух стволов не глядя, как швейная машина. Ни одна пуля зря не уходила. Страшный человек. Да что я тебе говорю. От него сам Саша Македонский как заяц бегал, когда Даниловский рынок делили. Правда, Михалыч?
Майор связи, который прислушивался к разговору, утвердительно кивнул.
- Так он что, - спросил Степа, - стрелять собирался?
- А ты думал. Он уже руки к груди поднял, еще секунда, и здесь все в дырах было бы.
Майор сел рядом с Лебедкиным и положил на стол черную папку с маленьким латунным замком. Степа посмотрел в его равнодушное, как у каменной бабы, лицо и вздохнул.
- Неужели нельзя было… Ну, договориться?
- Договориться? Хе-хе-хе-хе… Михалыч, он нам не верит. Покажи ему.
Майор открыл папку и вынул из нее лист бумаги с картинкой, похожей на фотографию луны в телескоп.
- Что это?
- Спутниковая съемка. Тренировочный лагерь суфийского диверсионно-штурмового батальона вращающихся смертников под Кандагаром. Вот в этом кружке - видишь, пипочка в центре? - палатка Исы и Мусы Джулаевых. Снимок сделан в момент, когда Иса говорит по спутниковому телефону с передвижным заводом по производству рицина в Панкисском ущелье. Понял, нет?
- Понял.
- Видишь в углу снимка цифры? Четырнадцать тридцать пять, шестое августа. Это чтоб сомнений не было. У нас и разговор записан, будь уверен.
- Круто, - сказал Степа.
- И ты таким людям платишь, Степан Аркадьевич. Как же так?
Степа виновато развел руками.
- Я не знал, - сказал он. - Откуда мне было знать, что они эти… вращающиеся финансовые террористы.
Лебедкин опять засмеялся, и Степе снова стало не по себе.
- Нет, Степан Аркадьевич, - сказал Лебедкин. - Финансовые террористы не они. Финансовый террорист у нас ты.
- Это как?
- А так. Подумай.
Степа начал думать. Ясность в уме наступила довольно быстро.
- Aгa, - сказал он. - Ага… Кажется, понимаю. Я ведь правильно понял?
- Правильно, - кивнул Лебедкин.
- И как теперь, если да?
Лебедкин поглядел на майора связи.
- Ну как на такого парня злиться. Правильно сказал русский классик, «быть можно дельным человеком, ни разу срока не мотав».
- Там не так, - сказал майор связи. - Там кончается «ни разу зону не топтав».
Возникла пауза. Степа заметил, что у него почти полностью восстановился слух. Он слышал доносящийся с улицы шум машин. Детский голос прокричал «Дура! Не хочу!». Где-то далеко-далеко гудел самолет.
- Ну что, простим на первый раз? - спросил наконец Лебедкин.
Майор почесал голову.
- Простим, - сказал он. - Если перестанет терроризмом заниматься.
- Слышал, Степан Аркадьевич? - строго глянул на Степу Лебедкин. - Чтоб больше никакого терроризма у нас не было. Я не шучу.
- Понимаю, - скромно сказал Степа. - Постараюсь. Научите жить по-новому.
- Встречаться будем раз в месяц, - сказал Лебедкин. - Как говорил государь Александр Павлович, при мне все будет как при бабушке. А как при бабушке было, я видел в дырочку, хе-хе-хе-хе… Так что расслабься, Степан Аркадьевич, расслабься. Business as usual. Я, как тебя увидел, сразу понял, что ты к этим говнюкам никакого отношения не имеешь. Так что, если проблемы будут, с законом или наоборот, звони. Вот мой мобильный.
Лебедкин уронил на стол маленькую карточку.
- Вроде все у нас? - спросил он дружелюбно. Степа кивнул.
Лебедкин взял папку, из которой перед этим вынырнула спутниковая фотография, и вынул из нее другой лист.
- Тогда подпиши, - сказал он, кладя его перед Степой. - Чтобы я в арбитраж мог пойти в случае чего, хе-хе-хе-хе…
Степа поглядел на стол. Перед ним лежал гербовый бланк с коротким печатным текстом:
Меморандум о намерениях
Я, Михайлов Степан Аркадьевич, все понял.
Подпись:
Степа хотел было спросить, каким образом у Лебедкина оказался с собой лист с его впечатанным именем, если он действительно не приглашал его на встречу. Но он не задал вопроса. Отчасти потому, что не хотел лишний раз услышать странный смех капитана. А отчасти потому, что такой поступок вошел бы в противоречие с духом меморандума о намерениях, показывая, что он чего-то до сих пор не понял. А ясно было все. Он вздохнул, поглядел на стойку, где так и стояла лаковая лодка (отчего-то показавшаяся похожей на чеченскую погребальную ладью), и вынул из кармана перьевой «Mont-blanc».
34
Бойня в «Якитории» наполнила Степину душу ужасом и омерзением, которые любой нормальный человек испытывает от близости насильственной смерти. Несмотря на это, он вынырнул из кровавой купели полный сил и оптимизма. Причина была простой: смена крыши произошла третьего апреля, то есть третьего числа четвертого месяца. Яснее число «34», наверно, не могло себя явить, разве что воплотиться в мессии с тремя ногами и четырьмя руками. Поэтому добравшийся наконец до него парадигматический сдвиг вызвал в Степе то же восторженное чувство, которое поэт Маяковский в