Между интеллигенцией и образованным слоем русских людей лежит пропасть, и не заметить ее может только слепой. Единственное, что их сближает, — это наличие образования, однако сами интеллигенты усиленно подчеркивают, что далеко не всякий образованный человек может быть причислен к интеллигенции.
Отношение к Традиции — вот что разделяло и разделяет интеллигенцию и русский образованный слой: “Только беспочвенность как идеал (отрицательный) объясняет, почему из истории русской интеллигенции справедливо исключены такие, по своему тоже “идейные” (но не в рационалистическом смысле) и во всяком случае прогрессивные люди, как Самарин, Островский, Писемский, Лесков, Забелин, Ключевский и множество других. Все они почвенники — слишком коренятся в русском национальном быте и в исторической традиции”. Федотов прав: великое множество образованных русских людей, истинных творцов русской культуры, никак нельзя причислить к русской интеллигенции — Ломоносов, Державин, Карамзин, Крылов, Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Хомяков, Киреевский, Тютчев, Гончаров, Фет, Достоевский, Леонтьев, С. Соловьев, Вл. Соловьев, Чайковский, Бородин, Мусоргский, Рубинштейн, Брюллов, Суриков, Левитан, Лобачевский, Чебышев, Менделеев, Павлов, Ключевский, Розанов, Блок, Ахматова и многие и многие другие. …
Итак, если к концепту интеллигенции подходить не с абстрактных, внеисторичных позиций (что до некоторой степени свойственно Ю.С. Степанову), а с конкретно-исторических, то интеллигенцией можно назвать одержимую духом отрицания Традиции исторической России асоциальную, псевдорелигиозную, космополитическую секту отщепенцев, самозванно провозгласившую себя носителем самосознания народа, взявшую на себя ответственность за судьбу России и ее народов.»
Поправлю Камчатнова: интеллигенция не взяла на себя ответственность, а именно что «провозгласила себя носителем самосознания народа».
Пожалуй, к тому, что народ (причем как «простой народ», так и интеллектуалы) никогда не считали интеллигенцию «своей», стоит добавить, что и сама интеллигенция отделяла народ от себя. П. Струве, «Интеллигенция и революция»:
«Когда интеллигент размышлял о своем долге перед народом, он никогда не додумывался до того, что выражающаяся в начале долга идея личной ответственности должна быть адресована не только к нему, интеллигенту, но и к народу, т. е. ко всякому лицу, независимо от его происхождения и социального положения. Аскетизм и подвижничество интеллигенции, полагавшей свои силы на служение народу, несмотря на всю свою привлекательность, были, таким образом, лишены принципиального морального значения и воспитательной силы. Интеллигентская доктрина служения народу не предполагала никаких обязанностей у народа и не ставила ему самому никаких воспитательных задач.»
Интеллигенция, выражая стремление служить народу, одновременно презирает таковой. Когда интеллектуал ставит перед собой задачу «сделать что-либо для народа», то он автоматом учитывает, что надо не заниматься облагодетельствованием, но поднимать уровень народа — образовательный, культурный и т.д. Интеллигент же — это барчук, снизошедший до народа, желающий помочь лишь исходя из своего каприза: «это так благородно!». При этом рассматривать народ как равноправного партнера, с которым надо взаимодействовать, ему попросту не приходит в голову.
Вся разница лишь в том, что барчук понимает, что подобный порыв — это лишь каприз, и не комплексует по этому поводу, а интеллигент сочетает такое же отношение «к быдлу» одновременно с искренним желанием помочь. Очень сложный мазохистский комплекс… Интересно, что бы сказал по этому поводу Фрейд?
Третье: «верность народу, патриотизм, активное подвижничество, творческая одержимость».
Про «верность народу, активное подвижничество, творческая одержимость» можно не писать — частично это уже разобрали, а все остальное прекрасно укладывается в обычный мессианский комплекс. Представляет интерес лишь приписывание интеллигенции патриотизма. Честно говоря, я озадачен: вот уж чего нет, того нет. Видимо, мысль авторов учебника приблизительно такова: «интеллигенция всегда хочет, чтобы было лучше народу, а, следовательно, радеет и за государство, в котором живет народ». Мысль очень кривая, и я лично так и не считаю.
Насколько же на самом деле патриотична интеллигенция?
П. Струве: «В облике интеллигенции, как идейно-политической силы в русском историческом развитии, можно различать постоянный элемент, как бы твердую форму, и элемент более изменчивый, текучий — содержание. Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему.»
С. Кара-Мурза, «Интеллигенция на пепелище родной страны»:
«Как бы ни был интеллигент, который с энтузиазмом ринулся за Горбачевым и Ельциным, защищен идеологическим угаром, цинизмом или гибкостью ума, он уже не может не признать перед самим собой: смысл проекта, в котором он принял участие, ясен; этот проект, какими бы идеалами он ни оправдывался, означает пресечение всей предыдущей траектории России, ее размалывание в пыль для построения нового, чуждого порядка; большинство народа этого проекта не понимает и не принимает.
Но уже первый крик “иного не дано!” предвещал новый тоталитаризм революционного толка. Вершить судьбы страны снова взялась левая интеллигенция.
По традиции многие связывают левизну с интересами трудящихся, социальной справедливостью и равенством. Да, долгое время левизна была союзником этих принципов. Но гораздо глубже — философская основа. Левые — это те, кто считает себя вправе вести (а вернее, гнать) людей к сформулированному этими левыми счастью. Кумир демократов Милан Кундера сказал: “Диктатура пролетариата или демократия? Отрицание потребительского общества или требование расширенного производства? Гильотина или отмена смертной казни? Все это вовсе не имеет значения. То, что левого делает левым, есть не та или иная теория, а его способность претворить какую угодно теорию в составную часть кича, называемого Великим Походом”.
Наша демократическая интеллигенция уверена, что по сравнению с Европой Россия Ивана Грозного была чуть ли не людоедской страной, где кровь лилась рекой. И это убеждение — символ веры, его не поколебать никакими разумными доводами. Если Ракитову сказать, что за 37 лет царствования Грозного было казнено около 3-4 тысяч человек — гораздо меньше, чем за одну только ночь в Париже тех же лет (называют 12 тыс.), он не возразит, но его убеждение нисколько не поколеблется. Нисколько не смутится он, если напомнить, что в тот же период в Нидерландах было казнено около 100 тысяч человек. Все это он знает, но не может отказаться от сугубо религиозной уверенности в том, что Россия — изначальная “империя зла”. Все его мироощущение рухнет, если будет поколеблена эта вера.»
Да уж… Как-то не особо заметен патриотизм, я бы сказал. Все дело именно в том, что для интеллигента народ — это декларированный объект служения, а государство — это именно «империя зла», которая этот народ угнетает. При этом интеллигенту не интересно заниматься рутинным обустройством государства (да и нет у него к этому способностей), он положит все силы на продвижение очередной Великой Идеи.
«Весь XIX век интеллигенция борется с империей, исповедует безгосударственный, безвластный идеал, создает крайние формы анархической идеологии. … Всегда было противоположение “мы” — интеллигенция, общество, народ, освободительное движение, и “они” — государство, империя, власть». Н. Бердяев, «Русская идея»
Показное свободолюбие, внешняя независимость поведения и суждений имеет целью именно разрушение государства. «Интеллигенция как социальный феномен»:
«Обычно интеллигенция отделяет от государства “страну” и “народ”, объявляет “общество” угнетенной жертвой государства. Однако если ненависть к русскому государству и пожелание ему всяческих бед и скорейшей погибели являются для интеллигенции основным инстинктом, то идеологические отношения со страной и народом имеют характер сложно диалектический. От открытого презрения к “быдлу” и “этой стране — тюрьме народов”, недостойных своей интеллигенции, до поклонения Народу и позиционирование себя как печальницы его судьбы и заступницы перед Властью, горький плач о “угнетенной своим же государством несчастной России”. Специально эти извивы интеллигентских воззрений мы разбирать не будем, т.к. они всё равно так или иначе обслуживают главное направление — дискредитацию государства, противопоставление его обществу.»
Именно так. Что бы ни происходило в обществе, интеллигенция всегда будет против государства. Даже если она будет официально на него работать. Это – прямое следствие «обостренной любви к свободе», о которой будем говорить чуть позже.
Государство, конечно, ограничивает свободу — оно не может ее не ограничивать. Функция государства заключается в управлении, а управление всегда подразумевает некие правила. Которые, понятно, каким-либо образом ограничивают свободу…
Вот вам лично хотелось бы отмены Правил дорожного движения, чтобы автомобилисты могли ездить свободно, без ограничения свободы?
Надеюсь, что читатели могут просчитать ситуацию на два хода вперед. А вот интеллигенты — не могут. Верность Идее не допускает двухходовок. Против ПДД нет выступлений только потому, что цель мелковата — истинный интеллигент всегда мыслит исключительно на государственном уровне.
И ему всегда не терпится испытать что-то новое.
Где-то с последней трети XIX-го века интеллигенция взяла на вооружение идею социализма. Повозившись с ней в разных вариантах вплоть до «шестидесятников», интеллигенция наигралась — началась эпоха диссидентов. В 1986 году начался истинно интеллигентский проект – так называемая Перестройка, что, в свою очередь привело к распаду СССР в 1991г. и последующим реформам радикального либерального толка.
И сейчас клика изряднопорядочных отнюдь не стремится спасать положение, а работает на дальнейшую либерализацию.