Федор Романович обвел взглядом толпу посадских людей.
— Все ли так мыслят, как мастер Онфим? — громко спросил он.
— Все! — закричали белозерцы.
— Веди, князь, все пойдем!
Федор Романович поклонился народу на все стороны.
— Спасибо, белозерцы. Иначе о вас и не мыслил… А ежели у кого коня не хватит, или доспехов, тот у меня возьмет…
Не медля ни часа город начал готовиться к походу. По дворам собирали съестные припасы: соленую и ветряную рыбу, сыры, хлебы, крупу и прочий корм.
Поскакали гонцы к младшим князьям Белозерья в Сугорье, Кему, Андогу, Карголому, Вадбол, Шелешпань, Ухтому, Белое Село. Приказ был один: выступать в поход немедля…
…Когда расходились о торговой площади, Кузька догнал Андрея.
— Андрюха, а меня возьмут в поход? — с надеждой спросил Кузька.
— Взять-то, может, и возьмут, да больно ты молод, Кузя. На твою жизнь походов хватит. А дома-то отпустят ли?
— Батя отпустит, а матушка, известно, в слезы, — сказал Кузька, и, помолчав, добавил, — А не отпустит — все равно уйду.
— Не то говоришь, Кузя, — остановился Андрей. — На такое дело надо идти по-хорошему. Тогда и душа твоя на месте будет. Поговори с батьком. Его слово — закон.
— Ужо поговорю, — согласился Кузька. — Только бесконный я. Вот в чем дело. У нас одна лошадь, да и та страдная с жеребенком, не под седло.
— Ежели тебя отпустят, то это дело поправимо. Добудем тебе коня доброго. Прямо из нашей конюшни. Ты слышал, что князь Федор сказал?
— Слышал.
— Нy, вот и все дела. Иди к бате.
— Скоро обедать ему понесу. Тогда и скажу.
— Дело твое.
Они подошли к конюшне. Андрей поставил Морозку в стойло и вскоре вышел.
— Андрюха, — опять с надеждой спросил Кузька, а сегодня читать будем?
— Что ты, Кузя, до того ли сегодня? — удивился Андрей. — Собираться надо.
— Долго ли ратнику собраться. Ведь не сегодня в поход выступать. А почитаем немножко. Хоть один лист, — умолял Кузька Андрея.
— Ну хорошо, идем, — согласился Андрей.
Как-то однажды показал он Кузьке самое дорогое свое сокровище — старую книгу, доставшуюся ему от Маркела, который тоже дорожил ею и передал Андрею «по своей душе на поминок в наследие вечных благ». То были «Повести минувших лет, откуда пошла и есть русская земля». По ней приучился Андрей к слову книжному, набрался многих знаний и мудрости коснулся.
Кузька и сам уже знал грамоту. Целых три зимы ходил он к дьяку Варсонофею учиться писать и считать. Но дьяк учил их все по псалтыри да часослову. Эта же книга не была похожа на те церковные книги, хоть и писана была теми же буквами и словами.
Чего только не узнал Кузька, когда Андрей начал ему читать повести с самого начала. Открылась ему вдруг вся прошлая жизнь на земле от самого сотворения мира. Знал он теперь про Адама и Еву, про Авеля и Каина и про всемирный потоп, про Ноя и его сыновей, и про Вавилон, и про то, где какие земли лежат, и какие там народы живут, какие реки текут и в какие моря.
Узнал Кузька и о том, кто первым стал в Киеве княжить и как возникла русская земля. Это, пожалуй, было самым интересным во всей книге. Читал ему Андрей про славян и про другие народы, Русь населяющие, про их законы и обычаи. Даже про родное Белоозеро и то в этой книге не раз прописано. Как жили здесь люди племени весь и как они с князем Олегом даже на Царьград ходили в боевой поход.
Что и говорить — великая была эта книга о радостях и горестях русской земли и народа русского. И не даром ведь писано, что свет дневной есть слово книжное…
…Они подошли к избе, где жили молодшие дружинники, и Андрей сходил за книгой.
— Так чем закончили мы в тот раз, Кузя? — спросил Андрей, устраиваясь в тени навеса у стены, так, чтобы им никто не мешал.
— А мы про великого князя Владимира Киевского читали. У тебя там тряпицей заложено.
Андрей отстегнул медные застежки толстой, обтянутой темной кожей книги, даже один вид которой внушал благоговейное уважение.
— Верно, Кузя, — подтвердил Андрей, раскрывая книгу. — А ну-ка расскажи, о чем там было написано.
— А было там про то, — начал Кузька, — как Владимир-князь Русь крестил и тем добра много сотворил он Русской земле. За это чтят его русские люди, вспоминая святое крещение. А когда он преставился в своем селе Берестове под Киевом, то пришли к нему многие люди и плакали по нем — бояре как по заступнику страны, бедные же, как о своем заступнике и кормителе.
— Молодец, Кузя, — похвалил друга Андрей. — А что было потом?
— Сын Владимира Святополк стал княжить в Киеве. И стали твориться на русской земле страшные дела. Пошел брат на брата и полилась кровь братская. Не бывает греха страшнее. Ибо задумал Святополк перебить всех своих братьев и один владеть русской землей. Первым убил он брата своего Бориса, а потом и Глеба. И прозван был за то Окаянным.
— Итак, Глеб был убит, — подхватил Андрей рассказ Кузьки, читая его уже по книге, — «и брошен на берегу, затем его увезли и положили рядом с братом Борисом в церкви святого Василия. И соединились они телами, а сверх того и душами, пребывая у владыки, царя всех, в радости бесконечной, в свете неизреченном и подавая дары исцеления Русской земле и всех приходящих с верою из иных стран исцеляя: хромым давая ходить, слепым давая прозрение, болящим выздоровление, закованным освобождение, темницам открытие, печальным утешение. Заступники они за русскую землю и мученики.
Христолюбивые же, страстотерпцы и заступники наши! Покорите поганых под ноги князьям нашим, молясь владыке Богу нашему, чтобы пребывали они в мире, в единении и в здоровье, избавляя их от усобных войн и от пронырства дьявола, удостойте и нас того же, поющих вам и почитающих ваше славное торжество во вся веки до скончания мира»…
Кузька сидел не шелохнувшись, слушая чтение Андрея и вставали перед ним картины того давнего раздора на родной русской земле, затеянного Святополком окаянным. Вот сестра его Предслава шлет весть в Новгород другому брату Ярославу. И пошел Ярослав на Святополка, и в жестокой сечи разбил его, а сам сел в Киеве на столе отцовском. Святополк же бежит в Польшу и на Русь идет с поляками. Так не раз ходят они друг на друга. Но вот праведное дело зло побеждает и Ярослав разбивает в жестокой битве Святополка, пришедшего с печенегами и тот бежит и, как пес смердящий, находит смерть свою на чужбине. Свершилась над ним справедливая кара, как и быть должно. Ибо пролил он праведную кровь своих братьев без вины их…
— Ярослав же сел в Киеве, утер пот с дружиною своею, показав победу и труд велик, — закончил Андрей чтение и перевел дух.
— А потом? — спросил Кузька.
— А потом долго еще княжил на Руси Ярослав и прозван был Мудрым.
— За что?
— А вот про это сам читай, — сказал Андрей и передал Кузьке книгу. — Вот тут.
И Кузька стал водить пальцем по книжному листу.
— «…И стала при нем вера христианская плодиться и расширяться и черноризцы стали умножаться и монастыри появляться… и любил Ярослав … книги, читая их часто и ночью и днем. И собрал писцов многих, и переводили они с греческого на славянский язык. И написали они книг множество… Отец ведь его Владимир землю вспахал и размягчил, то есть крещением просветил. Этот же засеял книжными словами сердца людей.
Велика ведь бывает польза от учения книжного… Это ведь реки, напояющие вселенную, это источники мудрости. В книгах ведь неизмеримая глубина; ими мы в печали утешаемся; они — узда воздержания… Если прилежно поищешь в книгах мудрости, то найдешь великую пользу душе своей»…
— Понял теперь? — прервал Андрей Кузьку, и взял у него книгу.
— Вся правда тут. Будто про меня писано… А дальше?
Андрей засмеялся.
— Больно ты скор, Кузька. А чтение книжное суеты не терпит. О великом же Ярославе и делах его прочтем в другой раз.
— Ты что, книгу в поход возьмешь?
— Она всегда со мной. Возьму и в этот раз.
— Ну тогда другое дело, — успокоенно сказал Кузька. — Скажи только, а при Ярославе на Руси раздора не было?
— Не было. Он еще при жизни всем своим сыновьям наставление дал, вроде завета… Ну, ладно, слушай, — Андрей опять раскрыл книгу. — Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которую добыли они трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата… И так наставлял сыновей своих жить в любви… Жил же он всех лет семьдесят и шесть… Вот так, брат Кузьма, — закончил Андрей и захлопнул книгу.
— Ты сейчас-то домой?
— Домой… Да к бате бежать надо.
— Ну, иди, а по пути, Кузя, вот что сделай.
Андрей достал из калиты небольшой берестяной лист, железное писало и выдавил на бересте несколько слов. «Ульянице от Андрея. Приди»… — успел прочесть Кузька.
— Сделай доброе дело, Кузя, — повторил Андрей, подавая бересту. — Снеси грамотку Ульянице. Прямо ей в руки отдай. Понял?
— Понял, — подмигнул Кузька и серьезно добавил. — Понятие имею. Что я — дите? Не поперек ведь лавок, а вдоль.
— Ну тогда дуй…
И Кузька побежал на посад. Отдав андрееву грамотку Ульянице, он неторопко пошел к своему дому, который стоял в первом ряду посада у самого берега озера. Кузька не торопился потому, что весь был в думах о том, как он скажет матери, что надумал идти в поход. И, представив себе лицо матери, ее слезы и слова, какие она скажет, Кузька решил сейчас ей ничего не говорить: пусть отец все скажет сам, когда вечером пригонит с пастьбы скотье стадо.
В полутемной, насквозь продымленной избе матушка Варвара хлопотала в углу у печи. Видно готовила обед или еще чего. Кузька никогда не видывал матушку сидящей без дела. От темна до темна была она вся в делах и заботах по дому. Ведь кроме его, Кузьки, у Варвары с Анисимом было еще трое ребятишек: сестрицы Гранька и Олёна да народившийся недавно братец Пантя.