– Орать! – подсказала Маша. – Злиться. Рвать бумагу. Кидаться палками.
– А! Точно! – сказал папа. – А ещё бывает, хочется, чтобы жалели и утешали.
– Да, – подтвердила Маша, – особенно когда страшно. Надо, чтобы кто-то тебя обнимал и прятал.
– А тебе страшно? Обнять тебя?
– Нет, не надо, – отказалась Маша. – Мне не страшно. Мне хочется орать.
Папа понимающе кивнул.
– Ты тут орать хочешь или в лесу, чтоб земля тряслась и шишки с ёлок падали?
– В лесу, – говорит Маша. – Конечно, в лесу.
– Тогда я пошёл велики выкатывать, поедем в лес.
– Только быстро, – говорит Маша. – Пока я всё орание не растеряла по дороге, как в прошлый раз.
А в это время мама в комнату заглянула и говорит:
– Ох, а я уж испугалась, что вы опять на бадябском начнёте разговаривать! Дуйте в лес, поорите там как следует!
Бадяба
Про бадя́бу придётся рассказать отдельно, а то вам будет непонятно.
Где-то год назад папа с Машей изобрели метод улучшения любого настроения. И назвали его «бадяба».
Даже если настроение было совсем жуткое, благодаря бадябе оно становилось лучше. А если настроение и так было хорошим, то бадяба делала его просто восхитительным.
В тот знаменательный день Маша пришла из детского сада мрачнее тучи. Её главные садовские подружки, Гуля и Вика, перестали с ней дружить и весь день не принимали её в игру.
Дома Маша и поплакала, и поорала, и потопала ногами. Её пожалели, накормили, обняли. И всё это помогло: Маша перестала горевать и злиться и решила начать дружить с новой доброй девочкой по имени Айсылу.
Но, к сожалению, все эти ужасные переживания привели к тому, что Машу ничего не радовало.
– Понимаю. Радость жизни покинула твоё существо, – сказал папа сочувственно.
– Какое ещё существо? – удивилась Маша.
– Твоё. То есть тебя. Радость тебя покинула, Марья Петровна.
С этим Маша согласилась. Да уж, радость её покинула. Даже интересно, где она? Маша пригорюнилась.
– Предлагаю временно перейти на новый, более радостный язык, – сказал папа. – Не вижу других вариантов.
Маша насторожилась.
– Это на какой такой язык? – тревожно спросила она. – Мы ведь английский только начали учить. И ещё не до конца выучили.
– Это не английский. Это… м-м-м… язык бадяба, – сказал папа.
– Чего?
– Бадяба. Бадябский язык.
– Но я не говорю по-бадябски!
– Говоришь, говоришь, – уверил папа. – Этот язык состоит всего из одного слова – «бадяба».
Маша засмеялась:
– А как тогда понять, что человек говорит?
– Бадяба, – ответил папа и махнул небрежно рукой.
И Маша поняла, что папа имеет в виду «легко, очень просто».
– Вот видишь, – сказал папа.
– Бадяба бадяба? – спросила Маша и показала на улицу.
Папа сразу догадался, что Маша приглашает его гулять.
Он сказал:
– Бадя́бно! Бáдя бадя́бку бадя́ну, – что в переводе означало: «Конечно! Только кепку надену».
И они отправились на детскую площадку, где целый час общались только на бадябском языке.
– Бадя бадяба? Бадябадя? – говорила Маша, и папа понимал, что она просит его покачать её на качелях.
– Бадя! – приветствовала Маша своих друзей и вежливо здоровалась с их родителями: – Бадябствуйте!
Машина мама всегда утверждала, что дети – это люди со сверхспособностями к обучению. Маша не раз слышала, как мама говорила папе: «Петя, ну я тебя прошу, думай, что ты говоришь, ведь дети всё схватывают на лету».
И мама, как всегда, оказалась права. Через час почти все дети на площадке заговорили на бадябском. Причём совершенно без акцента.
– Бадя' бадябку! – говорил маленький мальчик, пытаясь отнять у друга лопатку.
– Бадяба! Бадя-бадяба! – сердито отвечал Антон, владелец лопатки.
И всем было понятно, о чем идёт речь. Всем, кроме бабушки Антона.
– Антоша, перестань коверкать русский язык! Говори нормально! – сказала ему бабушка.
– Ба-ба бадяба! Бадя бадябский бадя! – объяснила ей Маша. В переводе это означало: «Это не русский. Это бадябский язык».
Бабушка подняла брови и выжидательно уставилась на Машиного папу.
Папа помолчал, как будто подбирая нужные слова. И наконец подобрал:
– Бадябушка бадяет бадябно! – сказал он бабушке, стараясь, чтобы той было понятно.
Но у бабушки не было способности к иностранным языкам. И поэтому она ничего не поняла. В знак непонимания она сначала развела руками, а потом схватилась за голову.
Маша с папой вернулись домой. Машино настроение уже давно стало распрекрасным, но они продолжали говорить по-бадябски. Хотя мама уже несколько раз просила их перейти на русский. «Настоятельно прошу», – говорила мама.
– Бадя-я-я! Бадя-бадябочка! – говорила Маша маме. – Бадя-бадя бадя-бадя! – что означало: «Ну мам, ну мамочка, ну ещё немножечко».
Но мама не хотела учить бадябский. Она хотела, чтобы Маша поужинала, умылась и легла спать. А папа должен был накормить и искупать Авдотью.
– Бадя… – начал было папа, но мама его остановила.
– Пётр! – Мама подняла вверх палец. – Прежде, чем ты продолжишь… Ты, как эксперт по настроениям, должен осознать следующее.
Папа при виде маминого пальца сразу же перешёл на русский:
– Сонечка, я весь внимание!
– Сейчас я хочу орать, топать ногами, кидаться палками и рвать бумагу. И ровно это я и сделаю, если услышу хоть одно слово на вашем… бадябском языке.
По папе было видно, что всё сказанное мамой он тут же осознал. Он мигом посадил Авдотью в слинг, сделал маме чай и устроил её в кресле с книгой. И дверь к ней в комнату бесшумно прикрыл.
Пока Маша умывалась, папа кормил и купал Авдотью. Целуя Машу на ночь, папа сказал ей тихим шёпотом:
– Бадябной бади!..
Конечно, это означало «спокойной ночи».
«Бадяба прекрасно улучшает настроение, – думала Маша, засыпая. – Хотя в некоторых случаях людям помогают только тишина и чай с печеньками».
Внутренняя борьба
Вспомнив этот случай, Маша развеселилась. И тут же испугалась. Потому что она уже как-то настроилась на поездку с папой. И на лесное орание.
В душе у Маши началось то, что папа называет внутренней борьбой. В ней боролось смешное бадябское воспоминание, остатки ужасного настроения и сильное желание прокатиться на великах. И было совершенно непонятно, что с этим делать.
– Ты готова ехать, Марья Петровна? – спросил папа.
– Я готова… – ответила Маша.
– Но?.. – спросил папа, заметивший Машину внутреннюю борьбу.
– Но… знаешь, я хочу в лес, но я уже не хочу сердито орать.
– Давай орать радостно, подумаешь!
– Это как? – удивилась Маша.
– Ну, Марья, ты что? – удивился в свою очередь папа. – Что люди от радости орут?
Маша подумала-подумала…
– Бадяба? – предположила она.
– Ну, можно и бадяба. Но обычно кричат «ура!». Ну, как кричат, вскрикивают. Попискивают, знаешь, – и папа тихонько пискнул: – Ура. Ни в городе, ни на даче не покричишь, соседи испугаются.
В комнату забежала Додик, а за ней мама со Авдотьиными штанишками в руке.
– Может, Додика возьмём с собой, пусть тоже порадуется? – предложила Маша.
– Отличная идея, – согласился папа.
– Мама, а ты с нами поедешь? – спросила Маша. – Мы решили радоваться и во всю глотку кричать «бадя», ой, нет, «ура».
– Нет уж, спасибо, – засмеялась мама. – Я за последние семь лет страстно полюбила тихие радости. Бесшумные.
Типа книжки и печенек, догадалась Маша. У Маши тоже были тихие радости – она любила рисовать. И изобретать.
Но сейчас было время для шума и ора. Маша и папа с Авдотьей ехали по лесной дорожке и изо всех сил орали: «Ура!»
Их крик был совершенно прекрасный и весёлый. И у Маши внутри от этого крика как будто раскрывались маленькие дверки. А за ними обнаруживалась новая радость.
Радость булькала и вырывалась наружу новыми криками «ура!». А также криками «бадя-бадяба!».
А потом всё само собой закончилось – и «ура», и «бадяба». На душе стало тихо и чисто, как в Машиной комнате после уборки.
Маша, Додик и папа смотрели друг на друга и думали, что им делать дальше.
И папа предложил:
– А давайте заедем в магазин и купим на десерт мороженого? Нам скоро ужинать, после ужина и съедим, а?
И его верные дочери горячо эту идею поддержали.
Маленькая девочка в большом отчаянии
В магазине разразился неожиданный скандал. Хотя почему неожиданный – Авдотья скандалила в магазине регулярно. Вот и в этот раз она захотела съесть ведёрко мороженого немедленно.
– Десерт будет после ужина, Додик, – уговаривала её Маша. – Через полчаса всего.
Но Маша уже знала, что в два с половиной года многие слова кажутся человеку бессмыслицей. «Через полчаса» означало для Авдотьи то же самое, что и «никогда в жизни». Авдотья живёт исключительно настоящим, говорил папа. Для неё есть только здесь и сейчас.
– А я хочу! – вопила Додик, пока Маша выводила её из магазина, крепко держа за руку. – Дай мне мороженую! Сейчас дай!
– Сейчас я есть мороженое не разрешаю, нет, – сказал папа.
В ответ на это красная от злости Авдотья бухнулась на землю. Сначала она легла на животик, а потом перевернулась на спину. Чтобы все видели её сердитое лицо.
Светлые косички Авдотьи тут же покрылись пылью.
Таким образом она выражала решительный и отчаянный протест. На тот случай, если воплей было кому-то недостаточно.
– Папа, она опять вся испачкается, – сказала Маша.
– Да ничего страшного. Отмоем, – тихонько ответил папа и присел рядом с Додиком на траву. – Видишь, она сейчас в отчаянии. А любому отчаянию нужно время, чтобы пройти.
Авдотья валялась на земле и вопила, вопила, вопила. Маше казалось, что прошла уже целая вечность. Когда орут так громко, думала Маша, время тянется ужасно медленно.
Иногда Додик замолкала и смотрела вопросительно на папу. И когда видела, что папа протягивает ей руку, продолжала скандалить дальше.