Люди, сидѣвшіе въ пологу, однако, не ощутили ни малѣйшаго вѣянія снѣжнаго воздуха. Настоящій реальный вѣтеръ остался снаружи, а въ пологъ явился только его увырытъ[30], который весь исчерпывался звуками. Порывъ вихря, промчавшійся сквозь пологъ, былъ потокомъ визгливыхъ воплей и задыхающагося воя, который, прокатившись мимо, опустился куда-то вглубь и исчезъ такъ же быстро, какъ возникъ.
— Э-гей, ге, ге, гей! — опять протянулъ Уквунъ. — Онъ говоритъ, что прилетѣлъ съ сѣвера.
Повидимому, шумъ, промчавшійся сквозь пологъ, имѣлъ для него болѣе опредѣленный смыслъ, чѣмъ для всѣхъ остальныхъ.
Чаунецъ нетерпѣливо фыркнулъ. Духи какъ будто шутили надъ Уквуномъ, ибо сообщеніе ихъ было извѣстно всѣмъ присутствующимъ безъ всякой сверхъестественной помощи.
— Солнце, подыми вверхъ руки! — началъ снова Уквунъ, — покажи мѣсяцу свои рукавицы[31]…По твоей рукѣ я полѣзу вверхъ, достигну зыбкаго лона облаковъ, съ облаковъ подымусь до прозрачнаго неба; по твердому небу пройду въ небесную щель… Сквозь щель достигну Звѣзды Воткнутаго Дерева[32]…Люди Разсвѣта, помогите мнѣ!.. Люди Зари, помогите мнѣ… Люди Восхода, помогите мнѣ… Люди Утра, помогите мнѣ!.. Къ Утренней Зарѣ Вечерняя ходитъ въ гости, плаваетъ внизъ по Песчаной рѣкѣ[33]… Утренняя Звѣзда идетъ кочевымъ караваномъ… У Охотниковъ за лосями[34] возьму троесплетенный арканъ, у Блестящей Звѣзды[35] — желѣзныя путы… Макушка неба, дай свои ножницы… остричь и выщипать его маховыя перья… Накину на него троепрядный арканъ, опутаю его желѣзными путами, желѣзной цѣпью обвяжу поперекъ тѣла!..
Каждую фразу своего заклинанія Уквунъ повторялъ трижды, сопровождая ее самыми вычурными переливами тоновъ, какіе только могъ произвести его голосъ. Колотушка стучала въ натянутую кожу бубна съ такой силой, что можно было удивляться, какъ она не порветъ эту тонкую и непрочную оболочку.
— Съ подвѣтренной стороны къ моему шатру подошелъ быкъ съ семивѣтвистыми рогами, — продолжалъ Уквунъ. — Нюхаетъ горечь моего дыма, вдыхаетъ запахъ моего логовища… Повези меня на долгій поискъ, обскачу всѣ земли, осмотрю тундры и хребты, отыскивая шатеръ, поставленный его женой…
— Старый моржъ одынецъ заснулъ на льдинѣ, зацѣпившись клыками за край тороса[36]… Понеси меня черезъ широкое море! Осмотрю всѣ заливы и глубокія заводи, отыскивая пологъ, развѣшенный его женой.
— Сѣрая сова съ широкими крыльями ищетъ пищи среди трещинъ убоя!.. На ея крыльяхъ полечу на поискъ, обыщу девять небесъ и девять разныхъ міровъ, чтобы найти костеръ, разведенный его женой.
— Гдѣ ты? Гдѣ ты? — завопилъ Уквунъ неистовымъ голосомъ. — Явись, явись, явись!..
Въ сторонѣ полога, противоположной Уквуну, послышался какой-то необыкновенный звукъ, похожій на истерическую икоту.
Янта вздрогнула и крѣпче прижалась къ жениху, такъ какъ звукъ раздавался какъ разъ надъ ея головой.
Вслѣдъ за первымъ звукомъ послышался другой, и непосредственно за этимъ раздалось такое оглушительное фырканье, что оно заглушило даже стукъ колотушки Уквуна, неистовствовавшей въ противоположномъ углу. Духъ свѣжаго вѣтра, очевидно, чувствовалъ себя не особенно хорошо въ душной атмосферѣ полога. Когда фырканіе, наконецъ, прекратилось, надъ головой людей поплылъ отрывистый рядъ странныхъ, дрожащихъ, задыхающихся, почти судорожныхъ звуковъ, которые пытались складываться въ короткія и непонятныя слова[37].
— Котэро, тэро, муро, коро, поро! — силился выговорить духъ на какомъ-то неизвѣстномъ языкѣ.
Уквунъ на минуту прекратилъ барабанный бой.
— Что? — сказалъ онъ, обращаясь къ невѣдомому существу, говорившему въ темнотѣ.
— Поро! — сказалъ духъ.
— Ко! (не понимаю), — отвѣтилъ Уквунъ.
— Поро! поро! — продолжалъ духъ съ оттѣнкомъ нетерпѣнія. Онъ, повидимому, особенно настаивалъ на этомъ словѣ.
— Отъ рожденія своего я глупъ, — съ сокрушеніемъ сказалъ Уквунъ. — Предъ языкомъ духовъ имѣю заткнутыя уши. Если бы вы говорили понятными словами!..
— Поро! — отвѣчалъ упрямо духъ. Онъ, очевидно, не хотѣлъ произносить никакого другого слова.
— Ухъ! — сказалъ Уквунъ съ отчаяніемъ. — Умъ мой грубъ для пониманія. Если бы привести толкователя, его мудрость дала бы помощь.
По обычаю чукотскихъ шамановъ, онъ просилъ духовъ призвать переводчика для того, чтобы передать языкъ заоблачныхъ сферъ въ обыкновенныхъ человѣческихъ словахъ.
Порывъ вѣтра опять пронесся сквозь пологъ, но на этотъ разъ не прошелъ сквозь, а задержался у той стѣнки, откуда недавно раздавался голосъ духа.
— Вотъ я пришелъ! — послышался новый голосъ. — Пришелъ я! Пришелъ. Да! Говорите, чего хотите! Я хочу торопиться!
Новый посѣтитель говорилъ на чукотскомъ языкѣ; но тембръ его голоса поразительно походилъ на голосъ духа, говорившаго раньше. Это былъ все тотъ же беззвучный, задыхающійся шопотъ, съ трудомъ выходившій изъ невидимаго горла и успѣвавшій произносить только первую половину словъ. Вторая половина терялась въ фырканьи и сопѣніи, и слушателю предоставлялось самому возстановлять смыслъ произносимой рѣчи.
— Котэро, тэро, поро! — заговорилъ первый духъ, успѣвшій перемѣститься влѣво и теперь осѣнявшій голову Яяка.
— Онъ говоритъ: я Духъ Милосердія![38] — давился и захлебывался переводчикъ. — Если живете мирно, не затѣвайте ссоръ!
Кителькутъ, сидѣвшій недалеко отъ Уквуна, шумно перемѣнилъ свое положеніе. Въ словахъ таинственнаго гостя содержался неопредѣленный намекъ на его споръ съ пріѣзжимъ чаунцомъ.
— Маынра кули, рэтыкъ, потэро, котэто, тэро! — заговорилъ первый духъ.
— Онъ говоритъ, — сказалъ переводчикъ, — я Духъ Милосердія. Если другъ друга не жалѣете, то зачѣмъ вамъ промыселъ?..
Теперь духи, повидимому, намекали на неравномѣрное распредѣленіе жира на стойбищѣ. Какъ всегда бываетъ въ такихъ случаяхъ, они хотѣли оказать покровительство тому человѣку, который являлся посредникомъ передъ ихъ лицомъ. Несмотря на неопредѣленность, намеки духовъ были, однако, такъ хорошо понятны всѣмъ слушателямъ, какъ будто были выражены самыми ясными словами.
— Пустое! — вдругъ сказалъ Кителькутъ; — это керецкій духъ, не чукотскій!..
Голосъ его звучалъ непоколебимымъ упрямствомъ. Старый торговецъ считалъ духовъ, говорившихъ въ пологу, такими же реальными существами, какъ людей, которыхъ онъ встрѣчалъ въ сосѣднихъ селеніяхъ, но зато и относился къ нимъ почти такъ же свободно, какъ къ людямъ. Безчисленную сѣть обрядовъ, которая перешла къ нему по преемству отъ дѣдовъ и отцовъ, онъ въ точности соблюдалъ, какъ наслѣдственное достояніе своей семьи: зажигалъ священные огни, собиралъ и уничтожалъ остатки ѣды, совершалъ возліянія кровью, мазалъ саломъ связки амулетовъ, приносилъ въ жертву собакъ. Но онъ совсѣмъ не хотѣлъ измѣнять характеръ своихъ житейскихъ поступковъ и отношеній сообразно велѣніямъ свыше, которыя притомъ въ чукотскомъ быту получаются черезчуръ часто, чтобы придавать имъ слишкомъ серьезное значеніе. Кителькутъ относительно боговъ и духовъ успѣлъ выработать себѣ смутно сознаваемую, но тѣмъ не менѣе глубоко засѣвшую теорію, по которой боги, получая съ него дань, какая имъ слѣдовала по праву, уже не должны были вмѣшиваться въ его отношенія къ людямъ и жизни. Въ довершеніе всего, духи, призванные Уквуномъ, обнаруживали явное пристрастіе къ интересамъ задняго шатра, и онъ былъ вполнѣ убѣжденъ, что это какіе-то не настоящіе духи, по всей вѣроятности, домашніе покровители Анеки, которая ихъ привезла съ собой изъ своей родины.
Но Уквуну слова стараго торговца показались чуть не святотатствомъ.
— Грѣхъ! — тотчасъ же откликнулся онъ изъ своего угла. — Не говори! Только меня подводишь! Ты противишься, а на мнѣ могутъ выместить!
Въ голосѣ его звучалъ страхъ. Чукотскіе духи, недовольные поведеніемъ слушателей, имѣютъ обыкновеніе вымещать на шаманахъ свой гнѣвъ.
— Что онъ проситъ? — отрывисто спросилъ Кителькутъ.
Онъ готовъ былъ дать духамъ выкупъ, чтобы они не мѣшались въ его дѣла.
Уквунъ снова пустилъ въ ходъ колотушку и бубенъ и принялся пѣть и барабанить съ удвоеннымъ усердіемъ, видимо, желая загладить неловкія слова хозяина. Но духи, повидимому, обидѣлись замѣчаніемъ Кителькута и рѣшили хранить суровое молчаніе, и никакія усилія Уквуна не могли заставить ихъ явиться снова. Это продолжалось съ четверть часа.
Вдругъ слушатели, нетерпѣливо слушавшіе безплодныя завыванія Уквуна, вздрогнули всѣ сразу. Въ отвѣтъ на пѣніе старика въ противоположномъ углу полога раздался другой голосъ, тоже пѣвшій напѣвы, посвященные призыву внѣшнихъ силъ. Это не былъ голосъ духа, онъ для этого былъ слишкомъ чистъ и громокъ. Онъ вырывался изъ груди своего обладателя съ такой полнотой и свободой, которая говорила прежде всего о крѣпкихъ легкихъ и хорошо развитыхъ связкахъ горла и во всякомъ случаѣ не имѣла ничего общаго съ захлебывающимся хрипѣніемъ гостей Уквуна. Звуки этого голоса наполняли пологъ, обтекали его стѣны и углы, рвались наружу и, не находя выхода, носились взадъ и впередъ, трепеща, какъ пойманныя ласточки, пока, наконецъ, присутствующимъ не начало казаться, что онъ раздается уже не во внѣшнемъ мірѣ, а гдѣ-то внутри, подъ ихъ собственнымъ черепомъ.
Уквунъ былъ пораженъ не менѣе, чѣмъ другіе, и, сдѣлавъ двѣ или три попытки состязаться съ новымъ пѣвцомъ, сбился съ тона, оборвался и замолкъ. Онъ прекратилъ также свой барабанный бой, который теперь не имѣлъ никакого смысла. Новый рядъ напѣвовъ тоже прекратился на мгновеніе.
— Пусти! — громко сказалъ повелительный голосъ Нувата, — такъ какъ это былъ онъ. — Слышно было, какъ они съ Уквуномъ помѣнялись мѣстами. Вслѣдъ за этимъ колотушка снова застучала въ бубенъ съ лихорадочной быстротой, и цѣлый взрывъ переливающихся тоновъ голоса разразился надъ слушателями. Молодой шаманъ замѣнилъ стараго и, въ свою очередь, хотѣлъ помѣриться съ духами вѣтра.