— Сразу после школы я выйду замуж! — заявила мне Катя.
— Ты в каком классе? — спросил я.
— В девятый перешла.
— А где живешь?
— В Москве! — подбоченилась Катя.
С москвичками я еще не сталкивался, но откуда-то знал, что это народ особенный. И знал, что Катя обладает твердой валютой в виде тяжелых ядрышек груди. В торговой сделке, которая уже не за горами, она не продешевит.
— В институт, значит, не пойдешь? — по инерции продолжил я расспрашивать Катю.
— Может, и пойду, — пожала она плечами, — но не это главное.
— А что главное?
— Жить в квартире с видом на Кремль.
Я понял, что далеко отстал от девчушки, которая намного младше меня.
— Будете плохо себя вести — утопим, — предупредила меня вторая Катя, сочинская.
— Что значит — плохо себя вести? — уточнил я.
— Ну… — повела она круглым плечом. — Директрисе на нас стучать.
«Вот кого я видел на турбазе, — сообразил я. — Похоже, университеты здешних девиц — это как раз танцы. И плавают они хорошо».
— Лучше вас, — усмехнулась Катя. — В Минске ведь нет моря?
— Нет, — сказал я.
— Переезжайте сюда — научим, — в упор уставилась на меня черными глазищами Катя. — Откуда вы Пирата знаете?
— Оттуда, — сказал я. — Любопытной Варваре нос оторвали.
— У меня маленький носик, не то что у москвички.
«Все-то они замечают, — подумал я. — Ведьма не хуже теребежовской Ульяны».
— Мы не ведьмы, мы русалки, — показала мне язык Катька. — Таких вы еще не видели.
С этим я был полностью согласен. Пионерки из моего отряда сильно отличались от русалок, которых я знал до сих пор. А я их знал.
4
После седьмого класса на Троицу я приехал к родственникам в деревню Липняки. Там у меня были две троюродные сестры, Валя и Люда, и брат Валик.
— Пойдем русалку провожать, — на следующий день после приезда предложили мне сестры.
— Кого? — удивился я.
— Русалку, сегодня Иван-да-Марья.
У нас в Речице, где я жил с родителями, иван-да-марьей назывались желто-синие цветки.
— Первый понедельник после Сёмухи называется Иван-да-Марьей, — объяснила Люда, которая была на два года старше меня. — В этот день провожают в лес русалку.
— Зачем?
— Чтоб не вредила. Они до смерти защекотать могут.
Мы собрались возле хаты, сразу за которой начинался лес. Больше всего было девушек и молодых женщин, ребята вроде меня куда-то исчезли.
— Где Валик? — спросил я Люду.
— Скоро придет, — отмахнулась она. — Ну, кого назначим русалкой?
— Тебя! — хором закричали подруги.
— Не хочу! — стала отбиваться Люда. — Я уже в прошлом году была…
Но ее не слушали, схватили за руки и потащили в лес. Заправляла всем Люба, почти старуха, как я позже узнал, местная знахарка. Она показывала, куда вести русалку, во что ее наряжать, сама же и пела: «Сидела русалка на белой березе, ой, рано-рано, на белой березе…»
Я близко к девушкам не подходил, наблюдал издали. Люду украсили зелеными ветками, на голову надели венок из луговых цветов, который, наверное, сплели загодя, распустили ей волосы. Она, хоть и неохотно, подчинялась, шла туда, куда ей велели, подставляла голову под венок.
— Ведем русалку в деревню! — велела Люба.
Шествие направилось к тому же месту, откуда начиналось. Там все встали в хоровод, в центре которого находилась непривычно тихая Люда, и запели:
Проведу русалку да й осинкой заломлю,
Проведу русалку да й осинкой заломлю,
Проведу русалку в щирый бор, сама вернусь в таткин двор…
— Теперь выбирай жениха! — распорядилась Люба.
— Вон стоит, — махнула в мою сторону Люда.
Девчата со смехом бросились ко мне, и только теперь я понял, почему ни одного парня вблизи хоровода не было. Но было поздно. Меня затащили в середину круга, и солнце в небе померкло. Одно дело — смотреть за проводами русалки издали, совсем другое — стоять истуканом в центре живого кольца. Неизвестно откуда появились парни, их в Липняках было не меньше, чем девчат. Я разглядел рыжую физиономию Валика, и мне сильно захотелось по ней врезать. Но вырваться из плотного девичьего окружения не представлялось возможным. Кстати, все мои липняковские родственники были рыжие, особенно Люда.
— Не бойся, — толкнула она меня локтем. — Ночью отпустят.
— Ночью?! — ужаснулся я.
— Это же граная неделя, — хмыкнула Люда. — Теперь до вечера будем ходить под ручку.
До вечера было еще далеко, а я уже захотел есть.
— Сейчас Валик хлеба с салом принесет, — сказала сестра. — Он всегда приносит.
«Сидел бы сейчас на Днепре и ловил рыбу, — с грустью подумал я. — Зачем я сюда приперся?»
— Не журись, хлопче! — как бы в шутку прижалась ко мне Люда. — Пойдем, поле покажу.
— Какое поле?
— Житнёвое! — удивилась Люда. — Ты что, жито никогда не видел?
— Видел…
— Нас с тобой здесь вечером найдут и отведут в лес. Нельзя, чтоб русалка оставалась в жите.
— Почему?
— Урожая не будет, — пожала плечами Люда.
Плечи у нее были крутые, впрочем, как и бедра. В отличие от меня, она уже была зрелая девушка.
Поле ржи простиралось до горизонта.
— Красует жито, — сказала Люда.
— Что?
— Цветет. Колосья еще до пояса не достают, не спрячешься.
Она вздохнула.
«А зачем во ржи прятаться? — подумал я. — Лес рядом».
— В лесу так не спрячешься, как в колосьях. Собака, и та не унюхает. В жите хорошо лежать.
Она снова вздохнула.
Мы сели под кустом на краю поля, и тут же на велосипеде прикатил Валик.
— Возьми, — протянул он узелок Люде.
В нем действительно было нарезанное толстыми кусками сало, хлеб и зеленые перья лука. Люда разделила еду на троих, и мы все принялись жевать.
— Что в деревне? — спросила Люда, быстро разделавшись со своей порцией.
— Скоро за вами придут, — промычал Валик. — Уже солнце низко.
— Надоело все, — сказала Люда. — Надо было в город уехать.
— В техникум? — спросил я.
Я знал, что она собиралась поступать в торгово-экономический техникум.
— В техникум осенью, — хмыкнула Люда. — Надоела деревня.
— Идут!
Валик подскочил, прыгнул на велик и умчался.
Люда взяла меня за руку и завела на несколько шагов в поле.
— Русалка, выходи! — послышался зычный голос Любы.
Мы вышли из жита.
Девчата взяли нас в круг и затянули песню:
На граной неделе русалки сидели,
Ой, рано-рано, русалки сидели,
Русалки сидели, на бога глядели,
Ой, рано-рано, на бога глядели.
А бог сына женит, Илья дочку отдает,
Ой, рано-рано, Илья дочку отдает…
Песня была длинная. Люда подпевала тонким голосом, как пшеница стояла, колоском махала, а ее надо сжать, в снопы повязать, цепами обить, жерновами смолоть, проскурки испечь, в храм отнести и людей накормить.
На подходе к лесу девичье окружение рассыпалось, и я наконец очутился на свободе. Подкатил на велосипеде Валик.
— Садись! — крикнул он.
— А Люда? — спросил я, устраиваясь на багажнике.
— Сама дойдет.
— Вы каждый год провожаете русалку?
— Уже почти никто из хлопцев не приходит. В этот раз ты попался…
Да, в Липняках я попался в русалочьи сети. И то же самое произошло в пионерском лагере в Дагомысе.
5
Сегодня первый и второй отряды отправились в поход с ночевкой.
— Ты тоже с нами? — спросил я матроса-спасателя Николая.
— А кто ж вас спасать будет? — удивился тот.
— Но мы же с палатками в лес отправляемся. Твое рабочее место — шлюпка.
— Не имеет значения, — махнул тот рукой. — Танька с Валькой тоже идут.
— Поварешки?
— Ну да, кормить детей. Некоторых грудью. — Николай заржал.
— Я забыл, тебе которая нравится?
— Валька. У нее грудь больше. — Он опять заржал.
На мой взгляд, грудь Таньки была отнюдь не меньше, но я не стал развивать эту тему.
— Я первый раз иду с рюкзаком в лес! — призналась мне московская Катя.
— Лес никогда не видела?! — поразился я.
— Видела на даче в Фирсановке. Но там меня няня за ручку водила.
— Мы тебе дадим самый легкий рюкзак, — утешил я ее. — Замуж надо выходить налегке.
— Замуж я пойду после школы, — поправила меня Катя. — В нашем лагере нет достойного кандидата, ну, кроме вас.
— Ишь ты!
Я осмотрел девушку с головы до ног. Она была хороша. Тонкая, стройная, с лукавым взглядом серых глаз. Пожалуй, в девках она не засидится. Но что мне до московской жизни, в своей минской разобраться бы. А там не все было хорошо.
Наташка по-прежнему в упор не видела меня. Староста Светка родила ребенка. Валера неустанно фотографировал Ленку.
— Ты почему свою Наташку не снимаешь? — спросил я.
— Ленка фотогеничнее, — ответил Валера. — Я с ней не один конкурс выиграю.
— В стиле ню?
— Ленка для портрета, — строго посмотрел на меня Валера. — Для ню у меня другие.
— Кто? — не отставал я.
— Кто надо. Ню только в Прибалтике можно выставлять. Я знаю в Литве несколько классных ребят.
— В Минске, значит, нет подходящих натурщиц?
— Они всюду есть, — махнул рукой Валера. — Ради хорошего снимка любая разденется. Но у нас другая традиция.
— Какая?
— Сельская, — ухмыльнулся Валера. — У меня после Теребежова отличная серия старух получилась.
— Ульяну тоже снимал?
— Ульяна, во-первых, не старуха, а во-вторых, она на тебя глаз положила. О чем вы с ней в хлеву шептались?
— Не в хлеву, — покраснел я. — Сам говорил, что она мольфарка.
— Вот именно, — подмигнул мне Валера. — Но я ухожу из фольклористов. Лингвистика гораздо перспективнее.
— А я?
— А ты оставайся. Диссертацию по каравайному обряду напишешь.
Этот разговор с Валерой состоялся перед моим отъездом в Сочи.
Здесь, в окружении целого табуна длинноногих пионерок, его предательство мне уже не представлялось роковым. Хочет в лингвисты — пусть идет. В конце концов, не всем докапываться до праязыка. И не всем вязать платья женам.