Ты знаешь цену слову и созвучью.
Упорно выпестовывай свой стих
Свободой слова, крика, вопля мучим.
И за спиной развяжут рукава.
Бессонница, затёкших плеч томленье –
Всё в прошлом…и теперь размах крыла
С твоей сравнялся верой во спасенье.
Давай! Взлетай! Свободен вечный дух!
Ты выбрал свет, отбросив тень на плаху…
…И ты взлетел, держа свой вес на двух –
На двух крылах смирительной рубахи.
алгебра октября
Осень.
Тоска.
В министерстве погоды – бардак.
Переезд ли, пожар…
Не знаю.
Лето,
Получив, наконец, загранпаспорт,
Сменило прописку и –
заодно –
полушарие.
Озёра пустынны.
Петляя в барханах волн,
Бредут караваны листьев к песчаному берегу.
Отдав швартовы дождя,
суда облаков
Отчаливают
от вулканов в Америку.
Лес –
сгоревший театр:
В нём повсеместно
деревья стоят,
как ряды
опустевших кресел,
И только октябрь,
между ними расшагивая,
Репетирует вслух
сумасшедшим трагиком.
Уединение.
Единение с «У» –
Что-то общее с «игрек» –
Уравненье с одним неизвестным.
В формуле жизни
время стремится к нулю,
И решенье
зависит
от
Постоянной Небесной.
костёр
В странствиях севером навык разжечь костёр
Из ничего – верно спасает жизнь.
Нужен огонь, дабы не вмёрзнуть в лед,
Необходим, чтоб не спускаться вниз.
Вытащи линзу и, разложив бересту –
Нет, черновики лучших твоих стихов –
Дай словам скорчиться грешниками в аду,
Выжги им души, как солнце – чертополох!
И через этот искупительный свет,
Сквозь чистилище правды их проведя,
Вычеркни лучших из них, поэт,
Из расстрельного списка небытия!
одиночество
Одиночество не закроешь в сейфе.
Его не повесишь на гвоздь в прихожей.
Оно повсюду с тобой: в кофейне,
Когда опускает глаза прохожий,
И, особенно, в вопле чайки,
Когда сжимаешь горло початой
Бутылки отчаяния
На океанском пляже,
Где водоросли – словно мотки пряжи,
Выпавшие из цепких морщинистых рук
Вечности – так оно коротает время.
Одиночество – это смерть в постели
На простыне, ледяной, как берег
Осенью, в ноябре…
…И в час отлива понимаешь,
Слова – это лишь сварливо
Кричащие чайки
Сквозь океанский гул,
И стихи мои – лишь отпечатки
Их следов на пустом берегу.
в здешних болотах – каждой птице…
В здешних болотах
каждой птице –
своя дробина,
что так стремится
к счастью полёта,
дабы заполнить
своё одиночество
теплом твоего
тела.
И, словно скомкав страницу
черновика,
ветер бросит в зарницу
слепок пуха и перьев,
Воды запомнят
выстрел,
всплеск
и твое крыло,
Раскроившее воздух …
Твой последний полет –
резкий росчерк пера,
разорвавший бумагу.
художник
Ассоль Сас
Горлом пересохшего колодца
Хлынул сумрак на твою ладонь.
Не художник ты – канатоходец
Между светом и кромешной тьмой.
Растеклась расплавленною ночью
Тушь по белой мякоти листа.
Не рисуешь ты – наводишь порчу,
Ворожишь, бумагу распластав.
Слышишь ли ты Музы шаг летящий?
Чёрный цвет, как Зверь, неукротим.
Оттого ли криком леденящим,
Полнятся глаза твоих картин?
Жёсткой, старой кисти поступь волчья,
Вдохновенья заметённый след…
Почерк ночи груб и неразборчив –
Наизнанку вывернутый свет.
ковчег
Голубь вернулся
цвета известняка.
Не принёс ни известий,
ни масличной ветви в клюве.
Западный ветер –
крёстный отец сквозняка.
Шорох волнистой одежды,
соскальзывающей с ослепительно-обнажённого
плеча моря.
Шевелюра облака.
Доски в горсть сведя,
зачерпнул каждой твари по паре
и нарёк ковчегом.
День расцветает за днем.
Голубь делает круг над морем
с точностью циркуля
и возвращается в центр.
Мостовая из волн упирается в горизонт.
Вокруг ни обломков,
ни гор плавников.
Бессонница.
Мысли.
Вопросы.
Поиск ответа:
Что чувствует ночь,
оказавшись на том свете?
Мёртвая зыбь.
Отчаянью вопреки,
голубь вознёсся вверх быстрее молитвы
и растворился в палитре рассвета случайным мазком.
Что его возвращенье сулит нам?
Да вернётся он с вестью,
небом благословен!
новый мир
М. Волошину
И скорбную, в распущенных лесах,
И с половодья полными очами,
Люблю Тебя на собственный свой страх
И верю – Ты страдала не случайно.
Ты искупила наш иудин грех
Добротной, щедрой, некрещёной кровью,
И ангел меч кладёт у изголовья,
Смиряя первородный, светлый гнев.
Пора поднять с покатых площадей
Распластанную, в ссадинах бичей,
Безумную от правды и обмана…
опричником в тумане…
Опричником
В тумане едет ночь.
Сухое разнотравье
Безмолвствует.
И головой к седлу
Привязано за бороду
Полцарства.
Дороги растоптались вдаль.
В грязи
Легли пути,
Вразброд расковылявшись.
Ухабами измеренная Русь
Сажает на кол
Новые пространства,
И те
В предсмертных корчах
Льют и льют
Пушнину на ладони государя.
Русь распирает вширь.
Она дородна
И тяжела.
Медведицей с кольцом,
Продетым в нос,
Она то сладко дремлет,
То заревёт,
Да так, что скоморохи,
Слова забыв,
Стремглав бегут,
Крестясь.
А иногда она,
Потехи ради,
Ломает спины
Грустным мужикам
И насмех задирает
Невиновных,
Покуда царь
Хохочет до упаду,
И мужики не кончатся
Совсем.
сквозь снегопад комет густой…
Сквозь снегопад комет густой
Расслышать ход планет бесшумный.
Принять Меркурий на постой
И осознать, что ты – безумен.
Расчислить строгий механизм
Галактик, лун и звёзд – всех сразу,
И распознать, что в смерти – жизнь;
Её звериный, древний разум.
Речь, как невесту, потерять.
Всё объяснить рядами чисел,
Разъять Вселенную, понять
Её бесчеловечный смысл.
И на цитаты разобрать
Весь мир, его триумф и муку…
И вечность пригвоздить, как муху,
К бумаге кончиком пера!
папирус
Время
капает
медленно,
но всегда – до конца.
Впрочем,
форма песочных часов внушает
умеренный оптимизм,
Несмотря
на прилавок
с грудою свитков,
за которым
старец
слепой решает,
трясущимся пальцем
ткнув в письмена
твоего имени,
какой и куда
ветер их унесет,
безучастно играя
скорбью бумаги.
Вернее всего – к подножью
пирамиды безвременья,
и струей ледяного песка
их зальёт…
…где никогда
ни один археолог
папирус твой
не раскопает.
археология
Чужих стихов разбитые сосуды,