– Вам не холодно голому? – спросил его кто-то, когда он шел к выходу.
– Холодно, – признался Деткин-Вклеткин, по привычке не взглянув на собеседника.
– Тогда надо одеться.
– Я оденусь, – еле слышно пообещал Деткин-Вклеткин и вышел на улицу. На улице он увидел урну, в которую была впихнута шуба. Деткин-Вклеткин вынул шубу и надел на голое тело. Цвет, фасон и размер шубы не подходили ему по цвету, фасону и размеру, однако другой шубы в урне не было, равно как не было ни шапки, ни обуви. Деткин-Вклеткин сел в урну и стал дожидаться, пока туда все это бросят.
Внезапно к урне приблизилась Марта с неким человеком без брюк: они спросили, не видел ли он тут шубы…
Ну и… Вы чувствуете, как сами по себе стягиваются в клубок повествовательные мотивы! Стоило только раздеть Деткин-Вклеткина, как тут же потребовалось одевать его, а Марта с Рединготом именно в этот момент выбросили шубу в урну… И теперь уже не только Марта с Рединготом и Деткин-Вклеткин, но и вы тоже подтвердите: да, это произошло всего каких-нибудь три главы назад.
И, уж конечно, стоило Деткин-Вклеткину завидеть Марту – пусть даже и с человеком без брюк, – как он немедленно решил, что теперь-то он ни в коем случае не упустит ее из виду. Так, в дамской шубе, не подходившей ему по цвету, фасону, размеру и возрасту, и отправился Деткин-Вклеткин вослед Марте и Рединготу. Отныне он следовал за ними неотступно и рано или поздно тоже оказался в Змбрафле.
Впрочем, в Змбрафле-то он оказался скорее поздно, чем рано, но об этом надо начинать уже другую главу, какую по счету… – четвертую.
ГЛАВА 4Развитие все еще недоразвитого действия
Глава четвертая связана отнюдь не с третьей главой, как читатель, небось, наивно предполагает, а вовсе даже со второй. Впрочем, обо всем таком читателя, видимо, никогда не стоит информировать – и вообще предупреждать его о чем бы то ни было есть дело совершенно бесполезное: читатель все равно будет вести себя не просто противоположным, а именно что прямо противоположным образом. Например, если я сейчас попрошу его не заглядывать на какую-нибудь определенную страницу настоящего художественного произведения, то, голову даю на отсечение, на нее-то он прежде всего и заглянет, не успев даже прочитать до конца, почему я, собственно, прошу его этого не делать. Иными словами, с читателем лучше никогда ни о чем не договариваться и уж ни в коем случае не ставить его в известность о намерениях и планах автора, а также о том, что с чем в художественном произведении соотносить. В идеале надо, наоборот, морочить читателю голову всеми возможными способами – это-то я и собираюсь успешно делать в дальнейшем, даже не извиняясь за содеянное, как делают другие порядочные писатели.
Итак…
– Попробуйте бросить – если получится, – с жалостью произнес Редингот, стараясь не смотреть на Семенова и Лебедева. Тот явно не производил впечатления человека, знавшего свое дело. Он стоял на краю сцены, с трудом удерживая тяжелый жребий трясущимися руками.
– Может, помочь ему? – спросил Сын Бернар, поигрывая мускулами в баскетбол. – А то ведь… не долетит жребий-то.
Семенов и Лебедев ухмыльнулся и вдруг, приняв классическую позу дискобола, с силой швырнул жребий в зал. Жребий, разрезая воздух, понесся в направлении левого угла: он свистел, как сотни три закипающих чайников. Лучшие умы человечества согнулись кто во сколько мог погибелей и спрятали свои светлые головы за спинки впереди стоящих кресел. Поискав, кому бы тут чего снести и не найдя, жребий отколол от стены кусок штукатурки и, словно бумеранг, вернулся в ловко подхватившие его руки Семенова и Лебедева.
– Ну, что, – нахально взглянул тот прямо в карие глаза Редингота. – Есть еще какие-нибудь сомнения?
– Никаких, – твердо сказал Редингот.
– А полегче жребия нету у Вас? Этим Вы всех тут перебьете… – озаботился Сын Бернар.
– Не перебью, – снова ухмыльнулся Семенов и Лебедев. – Пусть ловят, если жизнь дорога. Я-то ведь поймал как-то…
– Редингот, а Вы уверены, что это вообще – жребий? – прекратив стенографировать, тихо спросила сердобольная Марта. – Он выглядит как… как безмен! Это не безмен ли у него в руках? Я, правда, безмена никогда в жизни не видела. Хотя и жребия тоже не видела…
– Нет, это жребий, Марта. Просто это тяжкий жребий, – развел руками Редингот. – А Вам хотелось бы – легкого?
– Не то чтобы легкого… – возразила Марта. – Просто ведь каждому – свой жребий: одному легкий, другому потяжелее, третьему совсем тяжелый… так?
– Не так, – положил ей руку на плечо Редингот. – Это только со стороны чужой жребий – легкий. А на самом деле жребий у всех одинаковый: тяжелый. Тяжкий… И смертельно опасный.
– Ну не скажите! – не выдержал Сын Бернар. – Кто-то целыми днями на диване валяется, а кто-то… альпинистов в горах спасает. – Сын Бернар сделал такую паузу после второго «кто-то», что ни у кого не осталось ни малейшего сомнения в том, к какой группе он причисляет себя.
– Ах, Сын Бернар, Сын Бернар!.. – покачал головой Редингот. – Валяться на диване целыми днями – это, я бы сказал, гораздо опаснее, чем альпинистов в горах спасать.
– Откуда Вы знаете? – Сын Бернар посмотрел на Редингота с вызовом. – Вы, что же, альпинистов спасали?
– Нет-нет, – поспешил определиться Редингот. – Я, наоборот, на диване валялся. Поваляться бы Вам с мое… Инвалидом бы стали!
Сын Бернар запротестовал было, но взглянул на Марту и, увидев ее глаза – совершенно потусторонние глаза, – передумал.
– Я это знала, – тихо сказала она.
– Про диван? – опешил Сын Бернар.
– Про жребий… что он у всех одинаковый.
– Начали! – жестко сказал Редингот и завертел стеклянный барабан, полный разноцветных шаров, на каждом из которых было написано название страны. – Гренландия!
Семенов и Лебедев бросил жребий так внезапно, что никто в зале не успел пригнуться.
– О горе мне! – раздалось из первого ряда: высоченный дядька с пятью трубками в зубах вынужден был сильными руками схватить страшный жребий, летевший прямо на него.
Все посмотрели на дядьку не столько с состраданием, сколько с изумлением: он умел говорить так, что ни одна из трубок не выпадала у него изо рта, и при этом все пять спокойно попыхивали, как бы не имея отношения к происходившему. – В пятый раз Гренландия… – продолжал дядька в отчаянии. – Какой-то просто свинский рок тяготеет надо мной! Я излазил эту Гренландию вдоль и поперек, я весь обморожен, белые медведи уже приветствуют меня, немногочисленные аборигены на своем языке дали мне прозвище «девочка со шведскими спичками»… а местные собаки вообще считают, что меня прислали им в качестве корма!
Последнее высказывание вызвало у Сын Бернара гомерический хохот – сначала пентаметром, потом гекзаметром. Однако, вспомнив, что он осуществляет контроль за жеребьевкой, Сын Бернар передними лапами задушил в себе хохот и по всей строгости спросил с дядьки:
– Вы против жеребьевки?
– Да нет, – справившись с нервами, ответил тот. – Просто есть ведь и какие-то другие страны, которые тоже хочется посмотреть…
Редингот, начавший было опять вертеть барабан, остановил его настолько властным жестом, что барабан весь съежился.
– Значит, так. – Голос Редингота прозвучал жутко. – В наших рядах только что возникла одна отвратительная тенденция, и породили эту тенденцию – Вы. – Тут Редингот вплотную подошел к дядьке с пятью трубками и карими своими глазами принялся буравить его до крови.
Дядька ревел и стонал, как Днепр широкий. Прочие лучшие умы человечества с ужасом смотрели на страшную пытку, о самом существовании которой они еще мгновение назад не подозревали.
«Редингот буравит дядьку глазами, – стенографировала Марта трясущейся рукой. – В дядьке одна за другой возникают скважины, из них, подобно нефти, хлещет его черная душа. Ужас охватывает мои немеющие члены – и я не в силах писать дальше…»
– Меньше эмоций, Марта. Вы же все-таки летопись пишете, а не сочинение на тему «Как я провел лето»! – сделал замечание Редингот, заглядывая в написанное Мартой и прекращая процесс бурения.
– А как Вы, кстати, провели лето? – поинтересовалась Марта.
– Паршиво, – ответил Редингот. – А Вы?
– И я, – вздохнула Марта. – Вы куда-нибудь ездили?
– Нет, никуда, дома был. Болезни всякие замучили…
– Это какие же, если не секрет?
– Да старые болезни!.. Со зрением, скажем, нелады постоянно: время от времени совершенно перестаю видеть деньги… Все остальное, понимаете ли, прекрасно вижу – никаких проблем вообще, а денег – не вижу. И вот что поразительно: мелкие – те иногда продолжаю видеть даже тогда, когда крупные – уже перестал. Хотя, казалось бы, наоборот быть должно.
– Это у Вас какой-то вариант близорукости. – Марта задумчиво жевала авторучку, пока чернила не хлынули ей в горло.
– Вряд ли. Тут наверняка посерьезнее что-то, – вздохнул Редингот, помогая ей приготовить полоскание. – Дело в том, что я в такие периоды мелкие деньги и с близкого расстояния вижу, и с далекого – причем одинаково хорошо. Правда, это только сначала… потом я и мелкие перестаю видеть. А крупные – тех просто сразу не вижу.
Тщательно прополоскав горло, Марта спросила:
– Что-нибудь еще беспокоит?
Редингот кивнул:
– Несовершенство человеческой натуры, неумение окружающих отличать истинные ценности от мнимых, так и не преодоленный разрыв между умственным и физическим трудом, деструктивность сознания современного человека, особенности структуры настоящего художественного произведения…
– Как насчет отвратительной тенденции, порожденной дядькой с пятью трубками во рту, – она Вас не беспокоит, Редингот? – бестактно перебил его Сын Бернар.
Поморщившись от такой бестактности, Редингот сказал:
– Всему свое время, Сын Бернар! Я еще не спросил Марту, где и как она провела лето…
– Пустяки, Редингот! – попыталась замять неловкость Марта. – Это совсем неинтересно: я провела лето на брегах Невы, причем на правом и левом одновременно – в ожидании, что меня кто-нибудь окликнет.