Дело о бурных водах — страница 2 из 5

Перед Корсаковым и Жозефом разверзлась пасть мрачной ямы, частично заполненной водой. Но даже в таком виде сомнений не оставалось — на дне могилы гроб отсутствовал.

— Что ж, экзальтированные дамские чувства можно исключить, — констатировал Василий Александрович.

— Думаете, дельце по вашей части, Votre Excellence2? — уточнил слуга.

— Никогда нельзя исключать злонамеренных козней обычного человека, — покачал головой Корсаков. — Хотя следы вокруг могилы наводят на нехорошие мысли.

— Да?

— Земля размокла, поэтому утверждать наверняка не берусь, но видится мне, что тут работали не лопатой, а голыми руками, — мрачно констатировал Василий Александрович.

— Sacrebleu!3 — воскликнул Жозеф и машинально схватился за грудь. Там, куда попала офицерская пуля двенадцать лет назад.

— Не важно, сам Генрих Радке поднялся из могилы, или его гроб извлек кто-то из живущих, добра Надежде Михайловны ждать не стоит, — продолжил размышлять Корсаков. — Скажи, Жозеф, что ты думаешь о вдове?

— Что я думаю или что мне удалось выяснить, Excellence? — усмехнулся слуга.

— И то, и другое. Пойдем к экипажу, расскажешь по дороге. Нечего нам здесь мокнуть, — и, подавая пример, сам двинулся к выходу.

— Как скажете, — Жозеф поспешил за ним. — Соседи и знакомые, конечно же, судачат, что супруга помогла господину Радке отправиться на тот свет. Однако, вопреки ожиданиям, общее отношение к ней скорее сочувственное, а не осуждающее. Не очень похоже на обычную «веселую вдову».

— Генрих Радке никому не нравился, так?

— Именно! О покойных плохо говорить не принято, но работников он, как это художественно говориться у вас, драл в… Эти… Которые у коня…

Он осекся, пытаясь вспомнить необходимое слово, и пару раз вяло взмахнул рукой.

— В хвост и в гриву, — подсказал Корсаков.

— Истинно так, Excellence, — обрадовался слуга. — Те, кто осмеливался выступать против него, таинственным образом исчезали. Женитьба характер тоже не исправила. Тем более, что брак для него не первый. Надежда стала чем-то вроде военного трофея на склоне лет. И бедняжку он третировал ужасно.

— То есть считаешь, что вдова Радке нам солгала, утверждая, что не имела отношения к смерти мужа?

— Я ничего не считаю, Excellence, я просто говорю, что удалось вызнать, — пожал плечами Жозеф.

Они достигли экипажа, ждавшего их у церковной ограды. Слуга распахнул дверцу и помог Корсакову забраться внутрь, в относительные тепло и сухость кареты.

— Куда прикажете?

— Помниться, по дороге от дома Радке на кладбище мы проезжали мимо аптеки Гельфмана. Правь туда.

— Будет сделано, — невзирая на капризы погоды, Жозеф вскочил на козлы и взялся за поводья.


***

В помещении аптеки творился сущий пандемониум. Всюду сновали многочисленные дети и внуки Гельфмана, собирая и пакуя препараты, порошки, микстуры, склянки и прочую медицинскую утварь. Сам хозяин аптеки устроился на высоком табурете в уголке, регулярно отдавая весьма дельные, на его взгляд, команды и наставления.

— Вы переезжаете? — поинтересовался Корсаков, вежливо постучав о дверной косяк набалдашником трости.

— Чтобы старый Гельфман да куда-то переехал? Вы-таки в своем уме, Василий Александрович? Нет, дорогой мой, этот дом я покину только вперед ногами!

— Тогда к чему весь этот переполох?

— А вы в окно выглядывали? Хотя что же это я спрашиваю, вы только что с улицы! В такую погоду самонадеянность опасна, молодой человек. Поэтому пусть пока мои драгоценные лекарства поживут пару дней со мной на втором этаже.

— Думаете, будет наводнение? Полно вам, Гельфман, вы как будто не прожили в Петербурге 60 лет! Это обычная ноябрьская непогода.

— 67, мой юный друг! И я дожил до этого возраста потому, что всегда знал, каким приметам верить. Сегодня утром кошка, которую мы подкармливаем и даем иногда погреться в аптеке, одного за другим принесла своих котят и подняла на второй этаж по этой самой лестнице. Звери такие вещи чуют, Василий Александрович. Один сосед незадолго до вашего приезда имел наглость позубоскалить насчет моих приготовлений. Знаете, что я ему-таки ответил? «Старый Гельфман будет смеяться, когда вы будете плакать!» Но, что же это я все о себе, вы ведь пришли не для того, чтобы выслушивать нравоучения старого аптекаря?

— Боюсь, что нет, — признал Корсаков. — Скажите, Гельфман, у вас в последнее время ядов не покупали?

— Покупали, Василий Александрович, покупают, и будут покупать, уж поверьте! Ежедневно! И стар и млад! В определенных дозах любое лекарство, знаете ли, становится ядом. Но я-таки вижу печать недовольства на вашем породистом лице, поэтому подозреваю, что вы имеете в виду что-то более конкретное. Настоящую отраву. Возможно, вы даже подскажете мне, что именно вас интересует?

— Знаете госпожу Радке? Она проживает недалеко от вас.

— Знаю. Бедная девочка. Муж ее — сущий дьявол во плоти. Отвратительнейший человек. И не смотрите так на меня, знаю, что он умер, но я уже сам в таком возрасте, что однажды сия участь предстоит и мне. Так что могу себе позволить так рассуждать. Нет, Василий Александрович, юная Радке ко мне за ядом не заходила, если вы об этом. И большинство слуг из их дома я тоже знаю в лицо.

— Что ж, тогда не буду больше вас отвлекать… — Корсаков уже повернулся к выходу, когда ему в голову пришла еще одна идея: — Скажите-ка, а гвардейский офицер к вам не заглядывал?

— Гвардеец? Подпоручик? Молодой? Блондин? Семеновец? Не заглядывал, — хитро улыбнулся Гельфман. — И я ему ничего не продавал около двух недель назад, так что перестаньте мучать меня своими вопросами, — он постучал длинным пальцем по расходной книге и тут же отвернулся, переключив свое внимание на невестку, которая чуть было не разбила огромную бутыль с подозрительным содержимым: — Софа, Господь дал людям два глаза, чтобы смотреть, две руки, чтобы держать, и одну голову, чтобы думать, но мне начинает казаться, что тебя он чем-то обделил, только не могу понять, чем!

Корсаков вышел из аптеки под непрекращающийся дождь. Жозеф ждал его на козлах — если пронзительный ветер и хлесткие струи ливня и доставляли ему дискомфорт, то слуга этого не выказывал.

— Куда теперь? — спросил он.

— Теперь можно и домой, — ответил Корсаков. — Нужно подготовиться к завтрашнему дню.

Внезапно, мимо его ног шмыгнула маленькая серая тень, заставив отшатнуться. Потом еще одна. И еще. Испуганно заржала лошадь. Улицу укрыл серый шевелящийся ковер — десятки и сотни крыс выбирались из подвальных окон и массово спешили куда-то прочь. Некоторые карабкались по домам и немногочисленным деревьям, стараясь забраться повыше.

«Возможно, Гельфман не так уж и неправ», мрачно подумал Василий Александрович.

Возвращались уже глубоких сумерках, но Корсаков успел заметить, что на Адмиралтейской башне вывесили беснующиеся под порывами ветра сигнальные фонари, предупреждающие об угрозе наводнения. Черная, бурная вода в каналах подступила опасно близко к границе гранитных плит, грозя выплеснуться на улицы.

— Как бы не вышло, что утром мы не сможем вернуться к Радке, — заметил Жозеф, открыв дверцу экипажа по прибытии.

— У нас нет другого выбора. Надежде Михайловне безусловно грозит опасность и негоже нам ее бросать.


***

В ночь на 7 ноября Василий Александрович не спал. Мрак его кабинета разгоняли десятки свечей и несколько настольных ламп. Корсаков же внимательно изучал бумаги, увезенные из личных покоев Генриха Радке. И чем больше он узнавал, тем мрачнее становились ему перспективы завтрашнего возвращения в дом Надежды Михайловны.

— Почему я не встретил тебя раньше? — спросил он у бессловесных бумаг, оставшихся от Радке. Генрих безусловно был человеком сведущим в оккультных науках. Причем, в самой мрачной и темной их части.

Корсаков успел заранее навести справки об этом странном господине. Потомок немцев, привезенных в столицу Петром, Генрих не пошел ни по придворной, ни по военной стезе, а занялся морской торговлей. Начал с трех кораблей, на одном из которых сам стал капитаном. Постепенно его флот расширился. Компания Радке исправно снабжала столицу колониальными товарами из дальних стран, а сам Генрих исследовал самые экзотические уголки земного шара. Несмотря на его трудолюбие и успех (а может, отчасти, и благодаря им), репутация немца оставляла желать лучшего. Опытные моряки отказывались наниматься на его корабли, рассказывая страшные истории про своего капитана. Другие купцы избегали переходить ему дорогу после того, как несколько его соперников погибли в загадочных несчастных случаях или бесследно исчезли. Та же судьба ожидала четырех его жен — Надежда оказалась пятой. И единственной, оставшейся в живых. В оккультных кругах столицы Генриха знали плохо, но среди избранных ходили смутные слухи о его глубоких познаниях и обширной коллекции, привезенной из странствий. Причем, шептались за его спиной, некоторых из посещенных им земель до сих пор не было ни на одной карте.

Буря за окном лишь свирепела. Окна и кровли домов сотрясались от порывов ураганного юго-западного ветра, гнавшего Неву вспять. Огромные капли бились в стекла, заставляя их дрожать.

Спать Корсаков отправился лишь под утро, полный уверенности, что ему потребуется каждая крупица внимания и спокойствия, если он рассчитывает вернуться домой живым. Жозеф, в отличие от хозяина прекрасно отдохнувший, принес Василию Александровичу завтрак в спальню.

— Вы раскрыли тайну записки Радке, — слуга не спрашивал, а констатировал факт.

— В общих чертах — да, — кивнул Корсаков. — Нам предстоит очень сложный день.

— В таком случае — bon appetit, Excellence, позвольте удалиться и зарядить пистолеты, — Жозеф остался абсолютно невозмутим.

Выехали в девять с четвертью. Корсаков с удивлением обнаружил на улицах людей, вышедших из дома несмотря на непогоду и воскресный день. Особенно большая группа зевак собралась у Невы. Река, словно бешеный зверь в клетке на глазах у любопытствующих зрителей, ярилась, вздымаясь пенистыми волнами и разбивая их о гранитные берега с ужасным шумом и брызгами. Особо бурные всплески вызывали восторженные вскрики толпы.