. В рапорте Кутузова Александру I говорилось уже о «кавалерии числом 2000 человек», а в 1836 г. Орлов-Денисов всех их объявил кирасирами, и эту нелепицу повторил Богданович и другие историки.{37} Достоверно не известно, какой это был отряд. Ермолов писал, что «с рекрутскою своею конницею генерал Шарпантье»; он явно опирался на добытые партизанами неточные сведения, будто бы этот генерал находился в Долгомостье. Однако невероятно, чтобы в день вступления императора в Смоленск генерал-губернатор этой провинции пребывал в богом забытой деревеньке; Жюно писал супруге 9 ноября из Смоленска: «Вчера я прибыл сюда…, я встретил генерала Шарпантье, который принял меня к себе».{38} Так что, скорее всего, это были 3 маршевых эскадрона кирасир, прикрывавшие транспортную колонну (как можно заключить из рапорта Орлова-Денисова), и эти слабо обученные конскрипты могли насчитывать около 300 человек, но никак не 700–800, и уж тем более не 2000! Если бы это была дивизия (!) тяжёлой кавалерии, то вряд ли её можно было разбить наголову атакой 5 казачьих полков (около 1500 чел.). Напомним, что меньшую по численности бригаду Ожеро партизаны смогли одолеть лишь совместными усилиями после многочасового боя.
Д. В. Давыдов
Орлов-Денисов уверял: «…более 700 кирас(переданных генералу Корфу для Псковских и других драгун)снятых с убитых и доставшихся нам в добычудоказывают поражение их».{39} Эта версия кажется нам весьма сомнительной и нуждается в проверке; если кирасир было 1 или 2 тысячи и их «истребили совершенно», то почему кирас с убитых сняли меньше? Союз «и» позволяет понимать эти слова так, что часть кирас была снята с убитых, а часть захвачена в другом месте. В донесении генерала, написанном сразу после боя, о кирасах не упоминается. Вероятнее всего, часть кирас была обнаружена позднее в захваченном в ходе этой атаки обозе. (Заметим, что, к примеру, саксонский полк Гардю Кор вплоть до Москвы не имел кирас и ожидал их прибытия из Варшавы). П. Пущин записал в дневнике 30 октября (11 ноября): «Орлов-Денисов уничтожил полк французских кирасир и прислал 800 кирасглавнокомандующему. Наши три партизана — Сеславин. Фигнер и Давыдов, соединив свои отряды, напали насклад императорской гвардии Наполеона, взяли 2000 пленных».{40} Как бы там ни было, после разгрома кирасир Орлов-Денисов отрядил полковника Быхалова с двумя полками преследовать остатки неприятеля к Долгомостью, а сам возвратился к Ляхову.
Генерал вспоминал, что «Ожеро в минуту отступления казаков, льстясь надеждою в присоединении кирасир, в сдаче войск штабс-ротмистру Чемодановурешительно отказал». Сеславин и Фигнер доносили, что русская артиллерия, «не будучи угрожаема стрелками действовала свободно по стеснившейся в деревне пехоте и коннице, наконец,взорвала вдруг все их патронные ящики», и далее: «Усмотрев, сколь расстроился неприятель последнею потерею,потребовали мы сдачи именем графа Орлова-Денисова». Парламентёром на сей раз отправился Фигнер, причём, судя по контексту рапорта, произошло это ещё до возвращения самого генерала. В рапорте Кутузова царю так и сказано: «В продолжении сражения с кавалериею происходили переговоры с окруженным неприятелем». Орлов-Денисов утверждал иное: «По истреблении кавалерии я тотчас послал парламентера к засевшему в Ляхове неприятелю с требованием его о сдаче, грозя ему в случае неповиновения совершенным истреблением». Позже он писал, что после поражения кирасир «сноваотправил для переговоров с ним Фигнера, приказавсказать ему, притом, что и корпус Бараге-Дильера находится в обстоятельствах подобных ему;к которому тоже был послан парламентердля уведомления о состоянии Наполеона, большой французской армии, и с предложением сдаться». «НаконецОжеро, видя себя не в состоянии более держаться,выехал сам лично для переговоров с графом Орловым-Денисовыми сдался в плен». Вопреки этому, Сеславин специально подчёркивал: «Выехал Ожеро лично к нам, партизанам,и положил оружие пред моими пушками», и еще: «…мне с Фигнеромсдался с корпусом своим». Впрочем, в другом месте он писал об Орлове-Денисове: «Посоветовавшись со мною и с Фигнером,отправился сам для переговорови убедил Ожеро к сдаче».
«Вечерело, — вспоминал Давыдов. — Ляхово в разных местах загорелось; стрельба продолжалась… мы услышали барабанный бой впереди стрелковой линии и увидали подвигавшегося к нам парламентера. В это время я ставил на левом моем фланге между отдельными избами присланное мне от Сеславина орудие и готовился стрелять картечью по подошедшей к левому моему флангу довольно густой колонне. Граф Орлов-Денисов прислал мне сказать, чтобы я прекратил действие и дал бы о том знать Чеченскому, потому чтоФигнер отправился уже парламентером— к Ожеро в Ляхово. Переговоры продолжались не более часа».{41}
Итак, Фигнер, возможно по собственной инициативе, вёл переговоры о капитуляции, но вёл их, разумеется, от лица старшего русского начальника. При этом он явно блефовал. «Хотя мы, — доносили партизаны, — окружали его токмо двумя тысячами,неприятель поверил, что нас 15000,и по некотором колебании сдался». Действительно, Ожеро сообщал императору, что «был окружёнавангардом Главной армии, состоявшим из 15 тысяч человек и 8 орудийпод командой графа Орлова».{42}
Давыдов писал, что переговоры о капитуляции начались вечером, а пленных уводили уже ночью. «Наступила ночь, мороз усилился; Ляхово пылало; войска наши, на коне, стояли по обеим сторонам дороги, по которой проходили обезоруженные французские войска, освещаемые отблеском пожара. Болтовня французов не умолкала: они ругали мороз, генерала своего, Россию, нас; но слова Фигнера: “Filez, filez’’ (Пошёл, пошёл) — покрывали их нескромные выражения. Наконец Ляхово очистилось, пленные отведены были в ближнюю деревеньку…» (вероятно, село Козлово). Французские офицеры определили время прекращения боя 16.30 вечера. Сдались на следующих условиях: «1) генерал и офицеры сохранят свои шпаги; 2) все чины сохранят свою собственность; 3) раненые будут отвезены в Можайский госпиталь.Пункты подписаны генералом бароном Ожеро и артиллерии капитаном Фигнером».{43}
Ожеро так оправдывал своё решение: «Многочисленные атаки неприятеля вынудили нас удерживать лишь очень незначительную часть деревни. Наконец,после семи часов очень упорного боя, исчерпав все боеприпасы, потеряв весьма значительную часть своих войск, не имея надежды соединиться с генералом Барагэ д’Илльером, поскольку все коммуникации были прерваны значительно превосходящими силами, я вынужден был принять условия генерала графа Орлова, который, вследствие моего упорного сопротивления,считал меня гораздо более сильным. Я сдался в плен с немногими силами, каковые у меня оставались, на условиях следовать с воинскими почестями, сохранить весь наш багаж, а офицерам — шпаги». В приписке, обращённой к Бертье, он добавил: «Упорный бой, который я выдержал, ипочётные условия,которых я добился, послужат мне, смею надеяться, оправданием перед Его Величеством».{44} Во всех партизанских донесениях число пленных определяется одинаково: 1 генерал, 60 офицеров, 2000 рядовых; при этом Орлов-Денисов уточнил, что «гораздо более еще пало на месте сражения». Чичерин записал в дневнике, что 11 ноября «светлейший… сообщил, что взято еще 29 пушек, 3200 пленных, 130 офицеров из корпуса генерала Ожеро». В письмах Кутузова потери противника увеличены до 65 офицеров, 2000 нижних чинов пленных и более 2000 убитых. Эти цифры обычно используются в отечественной литературе, хотя иногда приводятся официальные французские данные — 19 офицеров и 1650 солдат; впрочем, и эта цифра отражает, вероятно, численность войск Ожеро перед началом боя без учёта понесённых затем потерь убитыми.{45}
«Наступившая ночь, — вспоминал Орлов-Денисов, — помешала усилить действия противу Бараге-Дильера, а он, пользуясь темнотою оной, отступилпроселочными дорогамик Смоленску». Барагэ сделал это вовремя, так как на следующий день сюда подошли русские войска. Милорадович сообщал 29 октября (10 ноября): «Сего утра на разсвете узнал я из рапорта г.-м. Панчулицова, следуемаго впереди авангарда, что неприятельский отряд находится в Холме, а г.-л. Раевский с корпусом в Рукине», и приказал первому следовать на Ляхово, а второму — идти на неприятеля по большой дороге к Холму, однако вскоре получил известие о том, что Орлов-Денисов уже «взял генерала Ожерова, 60 офицеров и1500 солдатв плен». В тот же день Давыдов со своей партией прошёл через Долгомостье, а Кутузов, прибывший с главной армией в Балтутино, написал Орлову-Денисову, что «с нетерпением ожидает довершения поражения запершегося неприятеля в Язвине, о чем просит немедленно ему донести».{46}
В день, когда происходил бой у Ляхова, Наполеон прибыл в Смоленск. Он приказал выслать на две мили к югу от города корпуса Понятовского и Жюно. «8-го, — вспоминал унтер-офицер Ф. Л. Вагнер, — мы двинулись через Днепр, через город на Адамово и оттуда на Дрозжино, чтобы наблюдать за дорогой на Ельню. Здесь мы оставались стоять до 10-го». На самом деле приказ направиться к Дрозжино был отдан 8-му корпусу 9 ноября. Ф. В. Лоссберг записал в дневнике: «