1.
Встретив в кухне Короткова с перевязанной головой, Нюся так знакомо ахнула:
— Да что с вами, Петр Гаврилович?
Она не поверила, будто Коротков, слезая с поезда, поскользнулся на льду и ударился виском о ступеньку.
— Уж вы работник милиции и такой неосторожный. Это вы, наверное, ловили диверсантов.
— Ловить ловили, — ответил он ей шутливо, — не всех, правда, еще.
Он думал про Ивана Ивановича, готовился снова выехать в ту пошехонскую деревню. Но тут вскоре пришла телефонограмма о том, что Иван Иванович вышел к землянке и был задержан оставленными для слежки сельскими милиционерами.
Демьянов похвалил за удачную операцию, объявил благодарность в приказе. Пошли другие дела, и стал постепенно забываться Буренков. Но как-то вспомнились слова: «пусть она придет». И решился, вечером зашел в ресторан. Официантка, которую спросил про Римму Федоровну, сказала, что Заваркина поступила на завод. Тогда, взяв адрес, он пошел к ней в воскресный день. Постучал в дверь. Открыла она. Пригласила в комнату, растерянно улыбаясь. И все оглядывалась на сидевшего за столом человека в очках, на ребят, которые грелись у печки.
— Это Леонид Алексеевич, — сказала. — Мой знакомый. Он завтра уезжает на фронт.
Почему она представила этого человека? Может, опасалась проверки документов?
Он кивнул и попросил:
— Мне надо с вами поговорить...
Она торопливо надела платок и накинула пальто на плечи, вышла в коридор, потом на лестницу. Здесь несло холодом. Свет едва сочился сквозь пыльные стекла на обшарпанные стены подъезда.
— Я пришел сказать, что Романа похоронили неделю назад в селе. Это на берегу моря...
Она уставилась на него. Он назвал село.
— Вот беда какая, — тихо сказала, стискивая руки.
— Он похоронен у края ограды. Если идти из села, то с правой стороны. Примета есть — две березы срослись.
— Две березы, — повторила тупо она. — Как же это вышло?
— Он просил вас прийти. Последние слова были к вам, чтобы пришли, а куда — я так и не понял. Вероятно, туда, на погост, к этим двум березам...
— Он звал, значит?
Пробежали две девочки, смеясь и хлопая друг друга в плечи. Она посмотрела им вслед и опять прошептала:
— Но как же это? Ему был суд?
— Нет, — ответил он, взяв ее за руку, пожав ее. Зачем — было непонятно и самому. — Он хотел спасти меня от пули. Думал, что я ранен. И верно, пуля задела мне висок, но не надо было бежать на выстрелы.
Она заплакала тихо, прикусывая губы, и голова затряслась. Вскинула руки, поправляя платок, прошептала:
— Он что-то совершил? Это ужас какой-то! Зачем мне было знакомиться с уголовником? Одурела я просто...
— Он уже не был уголовником. Попытался жить честно, работал. Но, видите, не вышло... Так уж все сошлось на винтовке дезертира.
Она ничего не поняла из этих слов, проговорила обидчиво, сжимая губы:
— Официантка по ресторану познакомила: мол, подходящий человек. Замуж, может, выйдешь...
— Не так уж он был плох, — задумчиво и сухо сказал Коротков. — Но у него не было во всей жизни доброго и хорошего, честного человека рядом. Вот у ваших ребят, смотрю, будет, наверное, отец. Уж он поставит их на ноги.
— Он на фронт уходит, — сообщила поспешно она. — Вернется ли?
— Будем верить, что вернется, — ответил Коротков. — Ну вот, а у Буренкова не было такого человека. Потому у него и линия жизни вся как зигзаг...
— Я приду весной, может. Если город не захватят немцы, — пообещала она неуверенно.
— Если не захватят, — повторил он, спускаясь по лестнице. — Сейчас затихло наступление немцев.
Она не ответила, лишь вытерла глаза.
Коротков вышел на улицу в легкий снежный вихрь, закручивающий улицу и дома в искрящуюся кисею. Проглядывала уже луна, и кажется, от нее несло морозным холодом.
Он шел, поскрипывал снег под подошвами, и было тихо, так что казалось, он там, в Чухломе, в этом северном безмятежном городке. А под Москвой, в лесных сугробах, увязая по пояс, бежал в этот момент Порфирий Гладышев, стреляя из автомата, падая в снег, глотая его разгоряченным ртом и глядя, как встают впереди черно-желтые султаны взрывов, будто в поле снопы ржаного хлеба.
2.
Об этом ему сказала Нюся. Она налетела на него в кухне. Сияющие глаза, раскинутые руки, жаркая и гибкая, заплела руки на шее.
— Наступление, Петр Гаврилович, вы слышали?
— Какое наступление?
Она прижалась к нему и заговорила торопливо:
— Под Москвой немцев погнали назад. Несколько городов освободили. Не помню уж названий. Кажется, Яхрома один... И еще что-то. Трофеи. Много трофеев...
Он приподнял ее.
— Ах, Нюсенька! — воскликнул. — Радость какую мне принесли...
Она отшатнулась, кто-то шел по коридору.
— Петр Гаврилович, — прошептала она, сияя и улыбаясь. — Да я бы вам хоть всю жизнь бы радости приносила.
Он, тоже улыбаясь, проговорил быстро:
— Мне тридцать три, а вам двадцать всего. Через десять лет мне будет сорок — и я стану облезлый совсем и хилый, а вы красивой, интересной женщиной. Какие уж тут радости...
Она опустила голову, промчалась по коридору. Встал в дверях сосед-старик и сразу о том же:
— Вы слыхали, Петр Гаврилович?
— Да-да, — ответил торопливо, проходя мимо. — Освобождена Яхрома. И трофеи, много трофеев.
В комнате он взялся было за чайник, но рука не удержала его, чайник грохнулся на пол. Вода разлилась, и он рассмеялся. Подобрал воду тряпкой, бросил ее у порога: высохнет. И не стал есть, а оделся, побежал в горотдел милиции. Улица была тихая, уже не мело. Окна сияли, люди бежали как-то припрыгивая, как танцуя на бегу. А лица, какие восторженные лица! Точно каждый получил подарок на Новый год, в подарке валенки, или хорошие конфеты, или апельсины, или карточки продовольственные. Все стали будто знакомы друг другу. Кивни — и кивнут в ответ. Мол, знаем, знаем. Наступление...
В горотделе было шумно. У входа встретился банковский милиционер. Ухватился за Короткова, вскинулся остреньким носом:
— Что наши-то?
— Да, наши тебе не французы. До Виши у нас дело не дойдет. И не Голландия мы с Бельгией им.
— Ну, побежал я, Петр Гаврилович, — вскинул ладонь старичок. — На пост... Деньги хранить государственные.
А Коротков сунулся дальше в коридор. Навстречу ему Кондратенко:
— Закурить бы, Петр Гаврилович.
Лицо! Наверное, не у него первого прикуривает, чтобы поговорить о наступлении.
— Говорят, сибирские дивизии это их.
— Да, шли эшелоны через станцию, сам видел.
Кондратенко прихватил Короткова за полу пальто, закричал: — Вот мы и атакуем! Помню, в первую мировую нас перебросили в Галицию к генералу Брусилову...
— Коротков! — понеслось по коридору.
Дежурный тоже с сияющим лицом:
— К Демьянову!
— Есть к Демьянову!
Без стука в кабинет — на радостях-то! Демьянов за столом, дымит чадно, улыбается. Поднялся навстречу, вытянулся даже, точно Коротков для него начальство из областного Управления милиции.
— Отменяются наши партизанские дела, Петр Гаврилович. Садись, слыхал, значит?
— Да, но мельком, — присаживаясь, ответил, чтобы доставить удовольствие начальнику. — А какие города, и не знаю.
А тот расцвел, перегнулся через стол:
— Яхрома, Истра, Клин... Бывал я в Клину. Там Чайковский жил... А захватили сколько танков, тоже не слышал? Ну, так скажу тебе — тысяча четыреста тридцать четыре. Это если все их повернуть против немца, так они вдвое скорее начнут драпать.
— Да, это не четыре, как в начале войны.
Коротков посмотрел на Демьянова, а тот подмигнул ему:
— Нас голыми руками не возьмешь, а возьмешь — обожжешься.
Он захохотал, хлопнул по столу ладонью, помолчал, задумчиво разглядывая лицо Короткова. Потом сказал:
— Ну, ладно. Праздник праздником, а дела не ждут. Воздвиженская сегодня звонила. Ей поручено трибуналом вести дело. Оказывается, Назаров Иван Иванович из бывших офицеров. Из запасного полка в Рыбинске. Есть данные, что был он в связи тогда с Антонычем. Оба участвовали в мятеже. Антоныч — тот близкий родственник владельца паточного завода. Так что не зря они сошлись вместе: ждали немца. И оружие готовили.
— Конечно, ждали, — сказал Коротков, — иначе не бежали бы в землянки.
— Теперь — звонили из области, из Управления. Просили выделить лучших работников в освобожденные районы. Будут работать начальниками милиций. Назвали тебя...
Он посмотрел виновато на Короткова:
— Понимаешь, мы отказали им в просьбе. Мы сказали, что ты незаменим на оперативной работе в нашем горотделе. И кооптировали им Кондратенко. Он по всем статьям подойдет. Но ты будешь недоволен, вероятно. Как ни говори, а повышение, ступенька...
Коротков улыбнулся:
— Я доволен. Я не хотел бы пока менять свою должность, она мне по душе.
— Тогда отлично, — обрадовался Демьянов. — Успокоил меня. А то отказал областным и хотел скрыть, а совесть грызет. Думаю, дойдет до твоих ушей наш разговор, будешь клясть меня на чем свет стоит... Ну, можешь быть свободен, Петр Гаврилович. Рад был нашему разговору. Поболтал бы еще о трофеях наших войск, о городах, да начальник ждет с отчетом.
Коротков поднялся, он вдруг спросил:
— Значит, по-вашему, Дмитрий Михайлович, я гожусь для оперативной работы?
Демьянов непонимающе уставился на него.
Коротков засмеялся:
— А то я уже собирался перейти в пианисты или в скрипачи, хотя в этих инструментах совсем не разбираюсь. Разве что в гармошке, да и та, разорванная и утопленная, много лет лежит на дне чухломского озера...
— О чем ты это? — удивленно спросил Демьянов.
— Так это я, — признался Коротков. — Тут как-то не ладилось, и подумал было о себе, что слаб стал для оперативника...
— Поди, поди, — шутливо-грубовато сказал Демьянов, догадавшись обо всем наконец-то. — Какие гордецы, и покритиковать немножко нельзя, значит. Поди, поди, — добавил он и улыбнулся тоже.
Коротков вышел и бегом поднялся на второй этаж. Комната была пуста — значит, Семиков и Кондратенко где-то среди других сотрудников горотдела в кругу, махрят, без конца разговор про разгром немцев... Радостно как-то задребезжал звонок. Послышался в трубке возбужденный голос редактора городской газеты:
— Не оторвал от дел? А я обзваниваю всех своих хороших знакомых, лишний раз поговорить.
— Да, наступает Россия!
— Вот именно — наступает Россия!
— Как там Миша? — вспомнил Коротков. — Нет вестей?
— Прислал небольшую корреспонденцию нам — о боях на улицах Калинина.
— Значит, послал еще до наступления.
— А сейчас где-то бежит...
— Вполне возможно, что и бежит...
Положил трубку, закрыл глаза на миг. Лицо Гладышева, на голове военная ушанка, в руках автомат. За ним Миша — суровый, непримиримый взгляд, жесткие скулы, четкий голос...
Вошла осторожно женщина.
— Мне нужен старший оперуполномоченный Коротков.
— Это я. А что вы хотели?
— Я — Агеева. Мне прислали повестку, просили зайти.
— Да, проходите.
Она прошла, присела на стул.
— Как там на фронте, под Москвой?
— На фронте-то, — ответила она оживленно. — Да ведь я же не солдат. Рвы копали. Рвы да окопы. Сколько их перерыли!.. Кажется, не зря.
— Да, не зря трудились, задержали немца.
Он посмотрел внимательно на ее лицо, иссеченное ветром, пронизанное морщинами. Потом перевел взгляд на руки, которые лежали на коленях. Сколько тонн земли подняли они, эти вот руки простой женщины, немолодой уже и не такой здоровой. Щеки с желтизной — наверное, печень, а может почки, не в порядке, а не жалуется; кидала и кидала землю, чтобы застряли в этих рвах танки, прошедшие лихо французские Арденны. Вот эти руки...
— А теперь отпустили вас?
— Отпустили. Говорят, дальше бойцы сами справятся, потому как наступать будут. Сегодня слушаю — и верно наступают.
— Орден бы вам за такую работу.
— Что вы, — засмеялась она. — Что тут такого. Вот когда копала и трудно было, говорила себе: представь, что здесь будет лежать вверх брюхом немецкий танк... И помогало.
Она опять улыбнулась, а он спросил:
— Может быть, и лежат вверх брюхом?
— Да кто знает, красноармейцев бы спросить об этом.
Он открыл ключом стол, бережно выложил золотого жука. Она вскрикнула от изумления.
— Нашелся?
— Да, мы нашли тех, кто грабил квартиры. Но вещей мало. Зайдите в кладовую нашу, она на первом этаже, в конце коридора. К Слатвинскому обратитесь. Там, кажется, жакет плюшевый, да валенки, да платок. Определите, что ваше.
Она погладила нежно крылышки жука, головку с бриллиантовой короной.
— Это когда мы поженились, отец моего мужа подарил мне. Он ювелиром был. До революции еще познакомились мы...
— А ваш муж где сейчас?
Лицо ее стало грустным, и брови сдвинулись:
— Он далеко. А где — не знаю... Даже писем нет... С каким-то заданием. А куда и насколько — ничего не знаю... На фронте — и всё.
Он кивнул ей, попросил:
— Сразу только зайдите за вещами.
Оставшись один, подумал про Асю. А он что подарил ей в те дни знакомства? Были еще двадцатые годы, и он имел только деревянный чемодан. Дарил ли он ей что?
И не вспомнишь. Кажется, даже ветки сирени не принес. Потому что и это казалось пустяком. Тогда думали больше о всемирной революции, о победах в пятилетке, о борьбе с капиталистами. Какие там цветы!
Он встал, закрыл дверь на ключ, спустился вниз на улицу. Через квартал и почта, удивительно — полная народа. Он взял телеграфный бланк, примостился за столик, обмакнул перо в чернила. И представил Чухлому, озеро, домик и бледное лицо Никиты. И Ася — вот она получила телеграмму, прижимает ее к груди, смеется или плачет.
— Победа потому что! Большая победа! — сказал он громко, не боясь, что кто-то услышит в таком, по-праздничному необычном сегодня, шуме почтового отделения. — Ты так верила в нашу победу, Ася!