— Знаешь, сама разговаривай! вспылил Андрей. — Я старался! Выкладывался! Суетился перед ней! Перед кем, спрашивается? Почему ты не можешь избавить меня от мелочей? На что я трачу свой душевный пыл! Где границы между тем, что я здесь и кто я на самом деле? Где уважение, наконец? Я не требую ничего, кроме уважения своих близких. От кого еще нам ждать его, как не от вас, от тех, кто окружает, кто живет с нами под одной крышей и разделяет наш хлеб? Ты знаешь, какая странная вещь, — Андрей заговорил совершенно спокойно, — у Ванечки Белова, я вспоминаю, была бабка, которую можно переманить. Займись! Странная вещь, стоит мне выговориться, как я спокоен. Необьяснимо! — Андрей пошел в коридор. — Я уезжаю. — Вера шла за ним. — До трех репетиция, потом — что? Потом на радио, потом я тебе звоню к твоей матери, которую поцелуй. — В дверях Андрей обернулся и поцеловал Веру. — Прощай!
— А как же тетя? Ты придешь?
Андрей был уже на лестнице.
— Передай мои соболезнования! Скажи, что я разделяю их горе, — Андрей спускался вниз, — что в этот час я с ними, хотя меня нет буквально, что я зайду в самое ближайшее время... Цветы купи — Голос его уходил все ниже, пока не пропал совсем.
ДЕНЬ
Чудесный был день, прямо надо сказать.
Таких немного бывает среди всех летних дней, а если и случаются такие дни, то нужно относиться к ним с большой нежностью и уважением и стараться, чтобы твое душевное состояние не шло вразрез с состоянием погоды, природы, с тем белейшим тополиным пухом, который летает по городу, не считаясь ни с потоком машин, ни с тем, что здесь не какая-нибудь усадьба, гдe своды тополей образуют некие тоннели.
Да и какие в Москве тополя, я вас спрашиваю, чтобы этот пух так безбоязненно и гордо влетал в окна домов, реял над шляпами и касался ресниц? Это не те патриархальные деревья, которые, если распилить, обнаружат возраст времени Ледового побоища, а совсем молодые, юные растения, еще не располневшие, стройные, как курсанты, но, между тем, уже обладающие этой странной способностью расточать над городом деревенский аромат и этот пух, появление которого вдруг весело и разом смещает времена года, напоминая об их относительности, о том, что еще будет зима, снегопады, снега, снег, летящий, летающий, столь же белый и ласковый своим прикосновением к лицу, ресницам, губам.
Лето в Москве можно описывать бесконечно, поэтому остановимся, хотя останавливаться не хочется.
Мы у Большого театра. Пусть некоторое, но не слишком продолжительное время
перед нами будут его колонны, серые, прославленные, его кони и колесница, вздыбленные над крышей, весь его величавый фасад, который так убедительно и безоговорочно говорит нам о том, что перед нами действительно Большой театр.
И пусть, исключив все многочисленные звуки улицы, города, все то реальное многозвучие, наполняющее Москву в этом шумном и оживленном месте, звучит для нас хор и отдельные арии и дуэты какой-нибудь прекрасной оперы — хотя бы «Евгения Онегина».
Причем музыка, которая будет звучать на фоне колонн, фасада, стены, высоких театральных дверей с массивными ручками, вот эта музыка — она не должна быть непрерывной, такой, как на представлениях.
Вовсе нет!
Это музыка репетиции, ее ритм, с остановками, с человеческими разговорами, репликами, с постукиванием дирижерской палочки о деревянный пульт, с замечаниями, пусть короткими, за которыми вновь последуют вступление оркестра и голоса певцов, среди которых непременно должен быть услышан и отмечен голос Андрея.
Реальный шум города вернется одновременно с тем, когда Андрей покинет театр и появится на улице.
И вот он уже сидит с приятелем, человеком его лет, может быть, даже чуть постарше его, но в разговоре он явно подчинен Андрею.
Летнее открытое кафе, только тент над ним, но здесь все-таки столы покрыты белыми скатертями, а не тем разноцветным всепобеждающим пластиком.
— Что ты будешь есть? — спрашивает приятель.
— Мясо, салат — все.
— Пить?
— Пить в такую жару! Ты сумасшедший! Вообще старайся как можно меньше пить, особенно на людях. Я никогда не пью на людях. — Андрей расправил накрахмаленную салфетку, вытер лицо. — Дайте три лимона, жим, воды и лед. — Он обращается к официанту. — А ему, — он показал на приятеля, — бутылку водки, и — подогрейте.
Пока официант записывал заказ, Андрей разглядывал сидящих в кафе.
Рядом, за перилами, была улица, и Андрей посмотрел еще и на теx, кто идет по ней мимо.
— Как твоя жена? — спросил приятель. — Я всегда думал, что у вас должна быть масса детей.
— Да? Ну, в общем, так. У меня час времени, поэтому давай не отвлекаться. Я все обдумал: ты должен ехать на целину. Ни в коем случае не отказываться! Напротив: наш патриотический долг, искусство принадлежит народу — ты меня понимаешь? Пока никто не догадался — выступи первым, обрадуйся у всех на глазах, поторжествуй! Думаешь, тебя не заметят? Заметят! Запомнят!
— Я могу быть уверен, что ты меня будешь ждать? — спросил приятель.
— И ты спрашиваешь об этом? Ты — мой единственный аккомпаниатор, друг, опора в пути, эталон вкуса. Все-таки ты загадочный человек!
— Смотри, Устинов, — сказал приятель.
— Только не вздумай приглашать его к нам. — Андрей даже не обернулся. — Ни в коем случае.
— Почему?
— Скажи, что мы ждем кого-то. Что у нас — серьезный разговор, деловой.
— Можно к вам? — У столика стоял высокий человек в светлом костюме. — Привет, Боря, привет, Андрей!
— Видишь ли, мы заняты, — сказал Андрей. — Ты можешь подойти позже?
— Несколько погодя? — усмехнулся Устинов.
— Спустя некоторое время, — сказал Андрей. — У нас деловой разговор.
— А-а, деловые люди. Все у вас дела. Все в делах. Если ваши дела приносят вам деньги, одолжите до зарплаты пятерку? У тебя, конечно, нет с собой? — он спросил Андрея. — Не надо. — Он заметил, что приятель Андрея полез в карман. — Это шутка, юмор. Я хотел вас напугать. — Он махнул рукой, отошел.
— Ну и хам, — сказал Андрей. — Не обращай внимания.
— А вы с ним дружили, — сказал приятель.
— Раньше он был ничего. А теперь выдохся. Всего себя проговорил. Когда я с ним разговариваю, у меня такое ощущение, что время остановилось. Самые страшные люди на свете - это друзья детства и отрочества.
— А что он вообще делает? — спросил приятель.
— Пишет что-то. Да ничего он не напишет. Все у него плохие, все врут. Один он — честный писатель. Остальные — жулики. Все пьесы написали жулики, все книжки напечатали, все стихи, а он, честный писатель, ничего принципиально не пишет, кроме каких-то передач для телевидения.
— Он все-таки неплохой парень.
— Тоже мне профессия! По мне — лучше плохие. Мне неважно, какой ты человек. Лишь бы дело делал. И вообще, знаешь, с определенного возраста дружба переходит в другое качество. Я не могу дружить просто так! И очень хорошо понимаю людей, которые ко мне относятся так же.
— Но я же к тебе так не отношусь.
— Ты — другое дело! Ты — святой человек, прелесть! И я ценю в тебе эти качества, как никто. А ты себя мало ценишь! Я посмотрел, как ты разговариваешь с людьми! Чем ты проще, обходительней, деликатней — тем меньше тебя уважают окружающие. Но хамы всегда в почете. Уж так устроено. Попробуй похамить. Ну, не слишком, в меру. Да у тебя и не получится слишком!
— Официант! — позвал он. И — приятелю: — Скажи ему, чтобы тебе переменили прибор и стакан вымыли: нечист!
— Но все чистое.
А ты скажи. Попробуй. Только тверже, наглее.
— Что вам? — подошел официант.
— Вилки переменить, — сказал недостаточно твердо, но гораздо требовательней. — Стакан вымыть: нечист.
— Будет сделано, — сказал официант послушно, все забрал и скрылся.
— Ну! — Андрей весело откинулся на спинку стула. — Как это ни странно, но люди любят, чтобы ими командовали! Они без этого просто не могут! — Он встал. — Ты прости, я уже опаздываю. — Приятель тоже встал. — Мы договорились? Учти, твоя поездка хороша для нас обоих. Помни об этом, а я тебя тоже здесь не забуду.
Он поцеловал приятеля в щеку и пошел через кафе, стройный и крепкий, привлекающий внимание.
Андрей вел машину по Москве, насвистывая что-то. Солнце светило ему прямо в глаза, и он сначала опустил зеленый защитный козырек, а потом надел темные очки.
Вел машину он очень легко, на большой скорости.
Панорама города, улиц, открывавшаяся перед ним, была прекрасна и соответствовала его настроению.
Он остановился перед старым домом с тяжелыми лепными карнизами, каменными балконами.
Легко взбежал по лестнице.
Дверь, в которую он позвонил, ему открыл подросток лет семнадцати, худощавый, длиннорукий.
— Здравствуйте, Андрей Николаевич, — сказал подросток.
— Что-то ты сегодня плохо выглядишь. — Андрей проходил по коридору. — Родители дома?
— Слава богу, нет. — Подросток шел за ним.
— Тебе нужно заняться спортом, — говорил Андрей.— Спорт — не развлечение, а необходимость. Посмотри на себя в зеркало. Куда это годится? — Они вошли в комнату, и Андрей подвел подростка к высокому зеркалу: — Ну? Где гантели, которые я тебе принес?
— Честно говоря, я их в канале утопил, на даче, — сказал подросток. Вы только не обижайтесь.
В этой комнате стоял рояль, на стенах висели фотографии в рамках.
— Ты не представляешь, что ты с собой делаешь! — Андрей снял пиджак и ходил по комнате. — Сколько раз ты можешь отжаться? А? А ну — ложись на пол! — И Андрей сам лег, держась на руках.
Подросток нехотя последовал его примеру.
— Раз, два, — начал Андрей, пружинисто сгибая и выпрямляя руки. — Три, четыре...
Подросток сел на пол.
— Все, — сказал он. — Слабак я, да? — Он улыбнулся, и улыбка у него была удивительно хорошая.
— И этот человек хочет быть оперным певцом! — Андрей встал.
— Да я вовсе не хочу быть певцом, — сказал подросток. — Вы же знаете. Я не виноват, что у меня отец — профессор консерватории.