ветовал без злобы:
— Собирай свои хунды-мунды да ступай во-свояси. Жулья тут и без тебя много.
Японец начал поспешно собираться. Кто-то любознательный схватил с чемодана его злополучную «дудочку» и разломил её на части. Действительно, из трубочки посыпались мелкие живые черви.
— В полицию его, в полицию!
Появился стражник и предложил «лекарю» следовать за ним в каталажку на законную расправу. А по ярмарке слух, как чума:
— Слышали, японского шпиёна поймали?
— Какого, где?
— Да того, что червей продавал, зубодёра…
В полиции он не задержался, за приличную взятку его вытолкнули на улицу и намекнули, чтобы впредь не попадался…
…Бородатое купечество, приезжее и местное, чинно, степенно расположилось за прилавками переполненных товарами лавок и магазинов. Не блещут купцы нарядами; одеваются они просто, практично, в сюртуки из долговечного сукна; штаны с «выпуском» на лакированные голенища; золотые массивные цепочки поперёк живота. Следят богачи за ярмарочным ловом, следят за работой своих приказчиков. А те готовы лезть из кожи вон: мечутся, стараются показать хозяевам своё уменье — привлечь покупателя заманчивым словом, ловко обмерить, обвесить, обсчитать.
Особенно оживлён на ярмарке сапожный базар. Около тысячи кустарей-сапожников из Заднеселья, от Николы-Корня, от Ивана Богослова, из усть-кубинских деревень ведут розничный торг обувью, с рук, с телег и подмостков. Многие из сапожников, сделав почин в продаже, успели выпить магарыч и чувствуют себя весело, как подобает на своём долгожданном празднике. Сотские и десятские разнимают уже кое-где пьяных драчунов.
На траве за забором, около Смолкинского трактира, именуемого «Париж», пятеро закадычных приятелей распивают гербованную сивуху.
Среди них известный Осокин — холостяк лет под сорок, бездомовный, дерзкий на руку забияка. Рядом с ним Иван Чеботарёв — сапожник из деревни Попихи, умом неглупый и выпить не дурак; тут же Алексей Турка — его сосед, тоже сапожник, резкий на слово, однако не драчун. К ним присоединились плотник Звездаков и конопатчик Калабин. Выручка за сапоги у Чеботарёва и Турки была неплохая. Но, на беду им, их расторопные жёнки Марья Петровна и Анюта Глуханка ласковым словом расположили к себе своих мужиков, взяли кошельки с выручкой и скрылись. Искать хитрых баб в многотысячной ярмарочной толпе — дело напрасное. Как ни вытягивался Иван Чеботарёв на заборе, не мог заприметить ни той, ни другой. Потом Иван бросился было к своей телеге, — нет ли там бабы с кошельком, — но около телеги стоял выпряженный бурый мерин и лениво жевал свежее, пахучее сено, а в телеге на подстилке в уголке одиноко сидел трёхлетний Терёшка, сынишка Ивана, и, перемазавшись патокой, с аппетитом ел дешёвые пряники-сусленники.
Иван что-то проворчал и снова ушёл к своим приятелям на луговину.
Пить водку им было не на что, — в этом откровенно признались все, за исключением Осокина, а на того нечего было и рассчитывать. Правда, Осокин неплохой сапожный мастер, но к ярмарке он остался без работы и без денег. Накануне хозяин-кожевник прогнал его не то за мелкую кражу, не то за крупную драку. Сейчас в кругу своих друзей Осокин рассчитывает погулять и повеселиться за их счёт.
Снова поднимается на забор Иван Чеботарёв и, держась за жерди, высматривает, нет ли кого знакомых, чтобы у них попросить взаймы. Вдруг он обрадованно кричит:
— Скородумов! Подь сюда, дело есть. Поддержи компанию…
К ним подходит высланный шорник Скородумов. Он одет в дешёвый, но чистый костюм, на ногах новые гамаши; распахнутый ворот белой холщовой рубахи вышит звёздочками.
Лицо у Скородумова бритое, трезвое, и весь он подтянутый, строгий.
— Вы, ребята, с ним поаккуратней, — предупреждает Иван своих приятелей, — это политический, он не любит зря брехать. У него каждое слово с весу.
— Скоморох попу не товарищ, дал бы нам трёшницу взаймы — и пусть себе идёт с богом, — соглашается плотник Звездаков.
Скородумов, высланный под наблюдение усть-кубинской полиции, много работает в деревнях, шорничает; деньги, конечно, у него есть, но дать взаймы на вино он считает зазорным.
— Идите-ка по домам, выпили — и хватит, — советует он мужикам. — Знаете, стаканчики да рюмочки доведут до сумочки.
— Ну, ну, ступай, коли так. Просим не указывать.
— Ворчанья-то мы и от своих баб вдоволь наслушались.
Когда Скородумов удаляется, Иван подсаживается ещё ближе к приятелям и тихо говорит:
— Он степенный, я на него мало и рассчитывал. Знаете, это какой груздь? Год в рестанских ротах за решёткой сидел да сюда под надзор попал. Каждую неделю к уряднику на отметку ходит. Живёт будто на привязи. За одно слово человек страдает…
— Какое же такое слово? Может, он врёт? — усомнившись, спрашивает Осокин. — Наврать — дело нехитрое, и мы можем.
— А ты по себе не суди, других на один аршин с собой не меряй. Не такой человек Скородумов, чтобы соврать. Да и какая ему корысть? А слово было сказано к месту. В каком-то польском городе забастовали рабочие. Губернатор послал солдат на усмирение. А Скородумов был старшим унтером, под командой у него взвод. Ротный скомандовал солдатам: «Пли» — по рабочим! А он — наоборот: «Отставить». И вот за это «отставить» — тюрьма ему и высылка.
— Да, — вздыхает Калабин, — стоящий мужик! Но ещё легко отделался.
— А я бы на его месте ротному штык в брюхо, а сам на виселицу. Нашему брату терять нечего, — бойко замечает Звездаков.
Посидели, помолчали. Снова взгрустнули:
— Ярмарка-то в разгаре, а мы сидим, как бабы-келейницы, да языки чешем. Уж если пить, так пить, — злится Осокин.
— Рубахи или штаны пропивать с себя не станем. Пожалуй, стыдно будет, — уклончиво высказывается Турка.
— А подождите-ка тут, я сейчас, может, соображу, — Осокин поднимается с луговины, одёргивает на себе красную рубаху; она втугую натянута на его широкое туловище и еле-еле смыкается с гашником штанов.
«Рубашонка-то, должно быть, чужая, краденая», — думает, глядя на него, Чеботарёв.
— Сидите, я сию минуту, — предупреждает их Осокин и не спеша, покачиваясь, идёт к трактиру.
Подойдя к окну, он тихонько стучит в раму.
Показывается бритая голова трактирщика Петра. Смолкина.
— Тебе чего, Николаха?
— Водочки, — жалобно просит Осокин.
— Чем богат? — спрашивает трактирщик.
— А сколько дашь за узду вон с той лошади? — показывает Осокин на подводу, стоящую в стороне, неподалёку от трактира.
— Две бутылки, — не задумываясь, оценивает Смолкин.
— Маловато, Пётр Степанович. Нас пятеро. Четыре дай — и спасибо…
Тут Осокин старательно хвалит узду, что она и прочная, и выездная, а не будничная, и что ширкунцы на ней под серебро и кисть бархатная.
— Три бутылки! Вся цена, — окончательно говорит трактирщик. — Узда, кажись, неплохая.
— Смотри-ка, Пётр Степанович, — баба в тарантасе сидит, хозяйское добро стережёт не хуже собаки, один риск чего стоит.
— Ну, ладно, мне торговаться некогда, тащи.
Осокин, невинно оглядываясь по сторонам, подходит сбоку к лошади, вроде бы за естественной надобностью.
— Тьфу, дурак бесстыжий, — баба отвёртывается и продолжает беззаботно шелушить семечки…
Опорожнив все бутылки, приятели повеселели: двое вразброд запели что-то несуразное и скоро умолкли. Конопатчик хватает порожнюю бутылку и замахивается, намереваясь швырнуть её в окно трактирной кухни и угодить в голову повара. Звездаков, вырывая из его рук бутылку, увещевает Калабина:
— Дурак! Зачем! Человек в поте лица старается, ему, бедному, и выпить некогда, а ты обижать…
Калабин, ухмыляясь, растягивается на траве. Турка собирает все порожняки, и так как он уже плохо соображает, то считает на пальцах и, к общей радости, торжествуя, заявляет:
— Братцы мои, за порожняки-то ещё, пожалуй, бутылку дадут!
Потом они идут, обнявшись, и нескладно поют:
Шёл я лесом,
Палкой подпирался,
Каждый кустик
Надо мной смеялся,
Что горе-горькая
Пьяница идёт…
Осокин, подхваченный под руки, идя с товарищами по улице, расчувствовался, пускает слезу:
— Эх вы, мои дорогие! Дайте я вас поцелую! Вы не брезгуете мной, не сторонитесь меня, а я кто? Вор, прощалыга, а вот иду с вами!
— Ладно, Колька, не надо, — унимает его Иван, — шагай, шагай с нами… Мы-то тебя знаем…
Турка тоже утешает его:
— И надеемся!
— Да уж надейтесь, — весело и бойко заверяет Осокин, потрясая в воздухе кулаком, — надейтесь! Случись кому против нас не своротить, дам по башке, — до поясницы щель будет!
Притопнув ногами, зычно голосит:
Я гуляю, как собака,
Только без ошейника.
Ещё раз притопнул и, выдержав паузу, орёт:
Протокол за протоколом
На меня, мошенника.
А публика, глядя на подгулявших:
— Во как окосели мастеровые…
Осокин поворачивается, смотрит в сторону лошади, с которой он стащил узду: в тарантасе, уткнувшись лицом в подстилку, рыдает баба, а юркий корявенький хозяин безжалостно лупит её кулаками по спине, приговаривая:
— Да где у тебя глаза были? Да на кого ты свои бельмы пялила? Где узда?..
Кончался первый день ярмарки. Солнце, нагулявшись, красное, распухшее, медленно спускалось где-то за церковной оградой, за шелестящими берёзами и то полями, уходило на короткий ночной покой, а завтра снова весь длинный северный июньский день глазеть ему со своей высоты на бурную усть-кубинскую ярмарку…
Улицы села сплошь засорены шелухой семечек, орехов, обрывками бумаг, притоптанными в пыли, досками от разбитых ящиков и всяким мусором.
В закрытых ларьках и магазинах торговцы подсчитывают барыши. В казёнке за день не осталось ни одной бутылки. В трактире тоже. Шинки втридорога сбывают водку.
Наступил светлый летний вечер. Казалось бы, добрым людям на покой, домой пора. Но вечером гулянье молодёжи, а разве не хочется посмотреть взрослым, как гуляет молодёжь, и как при этом не вспомнить своё недавнее или давнее прошлое?