— Заранее знаю, не поможет, — грустно возражала тогда Марья ворожее, — лучше бы отворотного снадобья в вино насыпать.
— Можно и снадобья, — охотно согласилась Пиманиха и тут же в своей курной лачуге истолкла в ступе в мелкий порошок горсть сухого птичьего помёта и наговорила над порошком такие слова:
— Ты, небо, слышишь, ты, небо, видишь, что хочу я делать над телом раба Ивана. Звёзды ясные, сойдите в чашу бражную, а в чаше той ни дна, ни покрышки. Солнышко привольное, уйми раба Ивана от вина, месяц красный, отврати его от вина, слово моё крепко, аминь… Подсыпай мужику в вино, понемножку да почаще, должна быть польза, — напутствовала ворожея.
Обычно Иван ссорился с женой, пока был пьян, а чуть протрезвеет и возьмётся за работу, Марья около него на цыпочках ходит, хлопочет обо всём: всё, что надо, приготовит, лишнее приберёт, порядок в избе наведёт и, довольная, приговаривает:
— Работай, Ваня, так-то — не житьё будет, а масленица…
Сама, как только освободится от домашних обрядов, садится за пяльцы, брякает коклюшками, плетёт из белоснежных ниток красивое кружево. И не подозревает плетея, что это кружево через перекупщиков пойдёт в Питер и за границу. Самой Марье кружев не нашивать, зато двугривенный в день заработан — хозяйству подмога.
В начале зимы случилось неожиданное несчастье: Марья ходила на Лебзовку мыть бельё и, поскользнувшись, упала в прорубь, промокла до костей. Простыла. Дома бросило в жар. Выпила ковш студёного хлебного квасу и слегла.
Два дня и две ночи, не поднимаясь, бредила Марья в постели. На третий день Иван поехал за попом, и пока ездил — Марья умерла. Старенький поп совершил над покойницей «глухую» исповедь, взяв за это с Ивана последнюю трёшницу.
Содрав с крыши несколько досок, Иван с помощью Турки сколотил гроб.
Приходила кривая Клавдя. Она омыла покойницу и поголосила над осиротевшим Терёшей:
Не взяла с собой тебя, дитятко.
Сиротинушка безматеринская,
Да на кого тебя мать оставила,
Во сыру ушла во земелюшку.
По деревне бабы пускали всякие слухи:
— От воспаленья печени скончалась.
— От побоев.
— Безменом пришиб, Копыто видел, этот не соврёт.
Клавдя, выгораживая брата, ходила по деревне и старательно рассеивала эти слухи:
— Скончалась, бабоньки, по своей воле, от простуды да от расстройства. Все в Марьином роду такие неживучие, все примерли.
Стояли крепкие заморозки. По мёрзлой дороге на дровнях везли на кладбище Марью. Нерадостен был Иван, перебирал он в памяти всё, что мог припомнить, и ничего утешительного не приходило ему в голову. Одна дума не слаще другой: первую жену, Оленьку, вот так же несколько лет назад он отвёз на погост. Красавица, рукодельница была и характером покладиста, но замучилась во время родов. Успей бы тогда Иван сбегать за бабкой-повитухой, Оленька, возможно, была бы жива.
Не сумел уберечь вот и эту.
Сутулясь, Иван идёт за гробом, изредка оглядывается на скудную похоронную процессию. Впереди всех, с древней в кожаном переплете книгой, степенно шагает Вася Сухарь. Ветер развевает пряди его седых волос. Не своим голосом Сухарь протяжно читает:
— «Подаждь, господи, оставление грехов и сотвори вечную память Марии…»
Провожавшие на ходу крестятся.
Сухарь листает книгу и, запинаясь за мерзляки, тянет нараспев:
— «Живый в помощи вышнего, в крове бога небесного водворится. Речет господеви: заступник мой еси и прибежище мое бог мой, и уповаю на него…».
Церковный сторож встречает покойницу колокольным звоном.
Прижавшись к гробу матери, сидя на охапке сена, скорчась, спит Терёша. Он пробуждается от первого удара колокола, с удивлением глядит вокруг, на соседей, на осунувшегося, пожелтевшего отца и горько всхлипывает.
Отец наклоняется над сыном, успокаивает:
— Терёша, не плачь, вот когда тебя детинку малого, разобрало, не плачь…
Когда понесли гроб по ступенькам паперти, Терёша, прижимаясь к отцу, спрашивает:
— Тятя, маму закопают?
— Закопают, сынок.
— А кого ты бить будешь?..
— Молчи, дуралей, господи. Вот ведь у тебя умка-то сколько!..
Отпевал поп покойницу на паперти и у могилы, густо кадил ладаном, отгоняя невидимых бесов от Марьиной души.
Но попу по его должности полагалось служить не только богу, но и полиции. О внезапной и потому подозрительной кончине Марьи Чеботарёвой вскоре стало известно уряднику.
На той же неделе верхом на карей кобылице прискакал в Попиху урядник Доброштанов. Подъехал к Ивановой избе. Привязав лошадь за скобу к воротам, он быстро взбегает по лестнице и, звеня шпорами, вваливается в избу.
— Здесь живёт Чеботарёв?
— Здесь, — робко отвечает Иван, — присаживайтесь, ваше благородье, господин урядник.
Урядник крутит чёрные усы и говорит:
— Так-с. — Потом он, сняв шинель, садится за стол на лавку, роется в сумочке, достаёт какие-то бумаги, чернильницу и, разложив всё это на столе, приступает к допросу.
— Не везёт тебе, Чеботарёв, не везёт. Помнишь, в ярмарку одно дело я завёл и, жалеючи тебя, прекратил. А сейчас вот опять возникает дельце. Что же это такое?
— Никакой вины я за собой не чувствую, — говорит Иван, — живу я тише воды, ниже травы. — Говорит и замечает, что в горле что-то встало комом.
— Разберёмся. — Урядник, лукаво ухмыляясь, показывает на дверь: — Закрой-ка покрепче — на крючок.
Иван запирает дверь.
— Итак, есть данные, что твоя жена скончалась от насильственной смерти. Прекрасно, так и запишем.
— Да что вы, господин урядник, ваше благородие! Она простыла, все скажут.
Урядник, не слушая Ивана, строчит протокол, задаёт вопросы:
— Часто бил жену?
— По воскресеньям только — и то легонько. Все скажут.
— Так и запишем.
Перо быстро-быстро бегает по бумаге, мелкие чернильные брызги сыплются вокруг написанного.
— Чем ты ударил её в последний раз? И в какое место?
— А разве упомнишь! Только зря вы всё это затеваете, господин урядник. Говорю — от простуды, от простуды и, есть…
— А вот есть слушок, что ты её этой штукой бил.
Урядник достаёт из-под полатей безмен и, помахав им, говорит:
— Таким орудием быка убить можно. Прекрасно, так и запишем.
Ещё что-то он приписывает в протокол, и, наконец, подсовывает Ивану подписку о невыезде из волости.
— Дальше придётся оформить по всем правилам, и скажу прямо — острога не миновать, — стращает урядник.
Иван держит на коленях перепуганного Терёшу и не сводит глаз с прилизанного, упитанного Доброштанова. Не читая протокола, он дважды выводит свою фамилию в бумагах урядника и уныло говорит:
— Что ж, острог, так и острог. Терёшку вот жаль только, — и, опустив на грудь голову, прячет навернувшиеся на глаза слёзы.
Урядник завинчивает крышку на никелированной чернильнице и прячет её в карман шинели. Закинув ногу на ногу, он закуривает пахучую папиросу.
Развёрнутый протокол лежит на столе, как грозное напоминание. Ивану мерещатся тюремные решётки, суд и дорога на каторгу. Кто знает, как дело повернётся, как и что соседи на него покажут. Есть отчего и приуныть, и есть над чем призадуматься. Урядник курит, искоса поглядывая на убитого горем мужика, и чего-то выжидает. А ждёт он, что вот-вот сам догадается Иван, упадёт ему в ноги и станет упрашивать не судить, не рядить и посулит за это… по меньшей мере последнюю и единственную корову. Конечно, если бы Иван знал, о чём сейчас думает урядник, он без лишних слов и корову и Бурка согласился бы отдать, лишь бы услышать: «Квиты, живи спокойно, никто тебя больше не побеспокоит». Но думы Ивановы путаются и вязнут, как в трясине. Где ему знать, о чём думает сидящий перед ним вооружённый, благополучный блюститель порядка.
Урядник отмахивает кисею папиросного дыма и, в упор глядя на Ивана, вкрадчиво говорит:
— Твоя судьба, Чеботарёв, меня тоже не радует. Невелика корысть — загнать тебя в тюрьму. Ведь я-то тоже человек и крест на шее имею. У тебя вот один сынок, у меня их пятеро. Тут как?..
Иван чувствует какое-то облегчение. А быть может, урядник заигрывает с ним? Не дожидаясь дальнейших рассуждений, поняв урядника с полуслова, он начинает его упрашивать:
— Ваше благородие, господин урядник, не заводите канитель. Всех ваших деток в новую обутку задарма обую, давайте только мерки с ихних ног. Корову не пожалею. Без обряжухи-то к чему мне она. Берите с богом…
Дальше разговор у них быстро налаживается. Урядник рвёт протокол и обрывки сжигает на шестке.
На том и договорились, что сам урядник и дети его будут все в новых сапогах и что Терёшка теперь уже не такой маленький, может обойтись без молока.
Предупредив Ивана не болтать об этой сделке, урядник сел верхом на кобылицу и ускакал.
VI
По пятам запоздавшей осени пришла и закрепилась студёная зима. Иван налаживает розвальни и каждое утро по мягкому снегу ездит в лес, рубит сухостойные осины, привозит и складывает вокруг избы, запасая «тепло» на целый год. Длинные зимние вечера он сидит за верстаком на липке, усердно работая на перекупщиков.
Соседи даже стали забывать, когда они в последний раз видели Ивана пьяным. Бывая в селе, Иван продавал сапоги, покупал кожу, иногда две и, не глядя в сторону казёнки спешил домой.
Алексей Турка не раз находил его задумчивым и, случалось, говорил:
— Выпьем, Иван, горе забудется.
— Нет, не забудется. Хватит, попито. Целый пруд водки вылакал я на своём веку, а толк какой?
Стал иногда думать Иван о женитьбе. Нужна была хозяйка в доме. Хлеб печь Иван не умел, да и не хотел, считая это делом бабьим. Питались они с Терёшей милостынями. Иван покупал у нищих куски по тридцати копеек пуд. Любил Терёша порыться в бесчисленных кусочках — милостынях, разложенных на столешнице. Выбирал он себе по вкусу — то с пшеном, запечённым в ржаное тесто, то с вяленой репой.
— Привыкай, Терёша, ешь на здоровье. Из ста квашней у нас хлебец. Своего не будем кушать, пока не женюсь.