— И?
— И дисциплины, а также морально-политической подготовки!
— Молодец, Доценка! Оружие в порядке?
— Обижаете, товарищ командир!
— Немец тебя как бы не обидел.
— Я немца сам обижу, мало не покажется!
Заборских покачал головой:
— Сомневаюсь… Покажи-ка оружие.
Доценко протянул «Светку» настырному, как казалось, командиру отделения.
А в небе опять загудело.
— Суки! — чертыхнулся кто-то, когда над лесом пронеслась тройка «Юнкерсов». Но уже не толстых «тёток». А лаптежников-пикировщиков.
Правда, в пике они не заходили. Начали, твари, работать по площадям.
Мелкие бомбы сыпались горохом. То-тут, то-там — Бум! Бум! Бум!
Один особо близкий разрыв накрыл сержанта Заборских снегом, крупицами земли и мелконькими щепочками.
Хорошо, что не видели куда бомбить, твари!
И так два часа! Одна тройка улетит, другая прилетит! И с места не двинуться…
— Расстрелять к чертовой матери дурака! — орал Тарасов. — Не успели в котёл войти — уже потери! Сколько?
Командир бригады резко повернулся к подошедшему начальнику медицинской службы.
— Девятнадцать убитых. Двадцать шесть раненых. Тяжелых десять, товарищ подполковник.
— Урод! — Тарасов схватил за грудки невысокого белобрысого десантника. — Ты понимаешь, что натворил? Два взводы вывел из строя. Два взвода! Из-за таких как ты вся операция под угрозой срыва.
Парень только хлопал белесыми ресницами.
— Расстрелять!
Пацан вдруг заплакал и попытался что-то сказать, но бойцы комендантского взвода подхватили его под руки и потащили в сторону.
— Товарищ подполковник, можно на пару слов? — комиссар бригады отвел в сторону Тарасова.
— Ну? — требовательно бросил подполковник, когда они отошли в сторону.
— Ефимыч… Не горячись. Не к добру парня сейчас расстреливать.
Тарасов прищурился и посмотрел на военного комиссара бригады Мачихина — крепкого здорового мужика огромного, по сравнению с невысоким командиром, роста. Почти на голову выше. Со стороны смотрелись забавно — маленький, подвижный, похожий на взъерошенного воробья Тарасов и основательный, неторопливый медведь Мачихин.
— Александр Ильич, не понимаю вас! — выдержал официальный тон Тарасов.
— Ефимыч, — не сдался военком. — Сам посуди, ну расстреляем мы парня. Что о нас другие думать будут? Пойдут за тобой в огонь и в воду, зная, что за любую ошибку тебя могут перед строем поставить и петлицы сорвать? А?
— Ильич, тут не просто ошибка. Он всю бригаду, все наше дело под монастырь подвел.
— Ну, положим, ещё не подвел. Немцы нас все равно не сегодня, так завтра бы обнаружили. Согласен?
— Это не отменяет девятнадцати, слышишь, Саш — ДЕВЯТНАДЦАТИ похоронок.
— Понимаю. Но и парня понимаю. Сгоряча. Не выдержал. Первый раз в деле. А тут эти летят как дома. Я сам, признаюсь, за наган схватился.
— Но стрелять-то не начал?
— Ефимыч, парню — восемнадцать. Он кроме мамкиной, больше никаких титек не видел. Отмени расстрел. Прошу тебя. Не как комиссар. Как человек. Помяни моё слово, отработает он и за себя и за погибших.
Тарасов пожевал губы. Нахмурился.
— Коль… Он сам себя уже наказал. Думаешь, легко знать, что по твоей вине два десятка товарищей погибло, не сделав ни единого выстрела по фрицам?
— Ладно. Уболтал. Черт с тобой. Под твою ответственность.
— Конечно под мою, товарищ подполковник. А Бога нет, кстати.
— Я помню. Лейтенант, приведите этого снайпера, — приказал командиру комендантского взвода Тарасов, когда они подошли обратно.
— Скажи-ка мне, любезный, — сказал проштрафившемуся Тарасов. — Ты почему только три выстрела сделал?
— Винтовку заело, товарищ подполковник, — не поднимая глаз, сказал парень.
— Громче. Не слышу.
Парень поднял голову. Слезы уже высохли, оставив разводы на бледных, не смотря на морозец, щеках.
— Винтовку заело. Три выстрела и все. Не стреляет.
— Так ты и за оружием, значит, не следишь?
— Почему же! Обязательно слежу. Последний раз вчера, перед выходом.
— Дайте винтовку этого обалдуя.
Тарасову протянули «СВТ» виновника. Подполковник снял магазин, достал затвор…
— Так и есть. Масло застыло за ночь. Три выстрела сделал — отпотело, и тут же ледяной корочкой затвор покрылся. Гадство…
— Не последний раз…
— Начштаба! Соберите командиров. Пусть проверят оружие личного состава. Затворы, трубки, все протереть. Чтобы и следа масла не осталось.
— Есть! — козырнул майор Шишкин, начальник штаба бригады.
— А с этим что? — вступил в диалог уполномоченный особого отдела Гриншпун.
— Чей он, вдовинский?
— Да, из батальона Вдовина.
Хмурый комбат стоял рядом.
— Вот что, капитан… Бардак у тебя в батальоне. В следующий раз пойдешь под трибунал ты. А не твои подчиненные. Бери своего обалдуя и с глаз долой.
Вдовин отправился было в свое расположение, но Тарасов остановил его:
— Стой! Вот ещё что… Раз у тебя такие горячие джигиты, завтра идешь первым. Детали сообщу вечером. А теперь — свободен!
3
Тарасов побледнел и слегка качнулся на стуле.
— Как Вы себя чувствуете, герр Тарасов? Прикажете ещё подать чаю?
— Лучше сигарету…
— Вы же не курите?
— Обычно не курю…
— Вы так и не объяснили, господин подполковник, почему пошли служить в Красную Армию? — спросил фон Вальдерзее.
— Мне было семнадцать лет, господин обер-лейтенант. В двадцать первом, после возвращения домой, поехал в губернию. Поступил в училище. А в двадцать четвертом, в звании младшего командира, закончил его с отличием.
— В звании кого?
— Ну… По-сегодняшнему это младший лейтенант.
— Понятно. Продолжайте…
Меня отправили во Владимир. Там был командиром взвода два года. В двадцать шестом меня отправили в Москву. На курсы усовершенствования.
— Что значит курсы усовершенствования?
— Ну… — Тарасов даже растерялся, а потом сообразил: — Переподготовка.
— Долго длилась?
— Четыре года. На второй год был назначен при курсах «Выстрела» командиром роты.
— Какой «Выстрел»? — фон Вальдерзее был по-немецки педантичен.
— Высшая тактическо-стрелковая школа командного состава РККА имени Коминтерна «Выстрел». Переподготовка командного и политического состава сухопутных войск в области тактики, стрелкового дела, методик тактической и огневой подготовки. Командиром был комкор Стуцка Кирилл Андреевич. Арестован в тридцать седьмом…
— А дальше?
— Дальше не знаю. Наверное, расстрелян.
— Меня интересует ваша жизнь, — строго сказал обер-лейтенант.
— Ах, вот как… Дальше я встретил в Москве Надю, женился, а потом был отправлен на Дальний Восток…
Так бывает только в романах.
Молодой млалей шагал по весенней, майской Москве, сверкая кубиками на новенькой гимнастерке. Девчонки весело хихикали в ответ на его взгляды. А он хмурил брови и старался казаться серьезным!
— Надя?!
— Извините?
Рыжая короткая прическа вразлет, тот же маленький носик…
— Я Коля… Простите, Николай Тарасов.
И, совершенно по старорежимному, кивнул:
— Девятнадцатый. Пермь. Муж. Помните?
Она, испуганно оглянувшись, схватилась за рукав гимнастерки.
— Пойдемте гулять, рука об руку, Вы не против?
И потащила его по асфальтовой дорожке вдоль пруда.
— Вы тот мальчик, да? Коля? С которым в машине ехала?
И почему он тогда не обиделся на мальчика? Может быть, ей было бы легче жить…
— Ваш муж собственной персоной!
Она засмеялась и сжала его локоть.
Какой-то пожилой брюнет, сидящий на скамейке, неодобрительно поджал губы и сжал свою трость. Правый глаз его был черный, левый почему-то зелёный. Сидящий же рядом со стариком лысый мужчина посмотрел на них печально. Впрочем, выходной, на Чистых Прудах сегодня половина Москвы отдыхает. Кого только тут нет…
— Вы уж простите меня, Коля, что я так по-хамски себя повела тогда. Ударила вас наганом…
— Хм… Хорошо не пристрелили… — улыбнулся он.
Надя виновато посмотрела на лейтенанта. Господи, какие глаза… Батюшка бы велел перекреститься…
— Мороженое, кому мороженое? — внезапно подкравшись, заорала почти в ухо Тарасову тетка с ящиком холодной сладости.
Они взяли по шарику ванильного — оказалось, что ванильное они оба больше любят — и зашагали дальше.
Когда рядом не было людей, Надя рассказывала о себе.
Дочь золотопромышленника Келлера зачем-то вступила в партию эсеров. Хотела освобождать народ от царского ига. Было-то ей всего семнадцать… А вот понесло же за счастье народное… В восемнадцатом расстреляли семью. Маму, отца, двух братьев и сестричку… Из-за нее и расстреляли. В ЧК узнали, что дочь осталась в боевой организации и даже принимала участие в восстании Савинкова в Ярославле. Это были страшные дни…
Город полыхал ровно в аду. Обложенный со всех сторон красными войсками. Вырваться удавалось единицам. Наде повезло…
Месяц она отсиживалась в лесах, прячась от чекистов. Иногда притворялась тифозной больной, ради этого пришлось подстричься.
— Да, я помню. Волосы у тебя короткие были. Как у мальчика, — осторожно улыбнулся Николай.
— Да… С тех пор так и не отросли. Хотя сейчас так модно…
Перекладными она отправилась в Сибирь. Где на поезде, где на телегах, а потом на санях, а где и пешком.
Добралась только до Перми, где ее и свалила испанка… А встала на ноги, когда двадцатидевятилетний белый генерал Пепеляев уже отступал обратно, к Уральскому хребту.
— Я помню… Ты тогда грозилась ИМ — выделил Николай голосом слово — мандатом…
Надя засмеялась:
— Это был листок из «Арифметики» Магницкого…
— Да ладно? — удивился млалей. — Там же печать была! Я же видел!
Девушка захохотала:
— И ты тоже поверил? Это был библиотечный штамп!!
— Поверил! — глупо улыбаясь, ответил он, А если бы они не поверили? Если бы грамотный среди них оказался бы?