– Мы не болтали, – обиделся папа, – мы работали. Так что нужно-то?
– А! Ерунда! – Алешка помахал (рукой). – Нужно смотаться в эту галдарею и сфоткать там нормально картинки.
– Всего-то! – Папа встал.
– Ты куда? – спросила мама.
– В Европу, – спокойно ответил папа. – Картинки сфоткаю и к ужину вернусь.
– Мне интересно, – мама с подозрением взглянула на Алешку, – почему Танечка сама папу не попросила?
– Стесняется, – сказал Алешка. – Вы ей ничего не говорите, а то она огорчится.
– И избу на скаку не остановит, – поддакнул я, оценив этот его ловкий ход.
Признаюсь честно, что немного понял из его коварных замыслов. Кроме одного: он что-то почуял. И теперь пойдет по следу. И нас всех тоже погонит. Хорошо еще, если в Европу, а не в Австралию. Хотя он, к счастью, не знает, где она находится. Да, пожалуй, и Европу довольно смутно себе представляет: то ли большой город, то ли маленькая страна.
– Ладно, – сказал папа, – мне пора. А то к ужину не успею. – И он ушел в свой кабинет.
Мы с Алешкой сразу же сообразили, в чем тут дело, и настроили свои «прослушки».
Особой ловкости для этой операции нам не потребовалось, потому что папа даже не прикрыл за собой дверь. Но и особой ясности мы не получили. Поняли, что папа говорил по телефону со своим коллегой Смоллом на английском языке, и уловили только несколько понятных нам слов: «Джонни, фото, пикчез, гэлери, квикли, бай».
– С приехалом, – поздравил Алешка, когда папа вернулся на кухню. – Как там, в Европе?
– В Европе мой коллега Смолл, он там еще ведет подчистку нашего общего дела и любезно согласился помочь юной Татьяне.
– Во прыткая, – восхитился Алешка, – даже в Европе уже ее знают.
– Я очень удачно позвонил, – сказал папа. – Смолл как раз находился в галерее. К ужину он перешлет мне снимки. Его почему-то тоже заинтересовали эти работы.
Алешке это не очень понравилось, он не любит, когда вмешиваются в его дела. Предпочитает, чтобы слава доставалась ему одному. Алешка не готов ее делить даже со Скотленд-Ярдом. Он уже было с возмущением распахнул рот, но тут пришла Танька, и обстановка на кухне разрядилась. Тем более что она принесла большой букет кленовых листьев для нашей мамы.
– Мы сегодня всей группой выходили в парк на этюды, – объяснила Танька. – А потом оформляли букеты для эскизов.
И она подробно рассказала о том, как выбирала веточки, разглаживала листья утюгом и приклеивала их, как формировала букет. Мама при этом ласково поглядывала на Таньку и гордо поглядывала на нас. Словно она сама сотворила такое чудо.
– Цветоносица, – с усмешкой сказал Алешка.
Но надо сказать, что букет в самом деле получился красивым. Он напоминал раннюю теплую и солнечную осень. А тончайшие ниточки застывшего клея выглядели как настоящие паутинки. И в них изредка вспыхивали солнечные искорки. Даже Алешка одобрил:
– Реально получилось. – И добавил недоуменно: – Только зачем? У нас ведь пылесос есть. – И тут же пригнул голову, избегая маминого подзатыльника.
Мама достала свою любимую вазу, отнесла в комнату и поставила букет на телевизор:
– Какая прелесть!
– Можно еще такую штуку из березовых веток сделать, – сказал Алешка Таньке. – Для бани. – И тут же, заслышав мамины шаги, сладко запел: – Ты, наверное, проголодалась, Танечка? Даже похудела опять.
Тут вошла мама и тоже ласково пропела:
– Ты, наверное, проголодалась, Танечка? Даже похудела… И что вы ржете, как жеребята? Брысь отсюда! Дайте Танечке покушать. Я буду ее кормить.
– А мы посмотрим, ладно? – спросил Алешка. – Интересно же, как художницы едят.
– В другой раз, – отрезала мама, а Танька пошла мыть руки.
Тут вошел папа и протянул Алешке несколько распечаток:
– Держи. Это тебе от инспектора Лестрейда. Сюрприз для Тани. Когда будешь дарить?
– На день рождения.
– А когда у нее день рождения? – спросила мама.
– В этом году, – ответил Алешка. – В третьем полугодии.
– Исчерпывающая информация, – усмехнулся папа. – А в каком хоть месяце?
– Весной. Или в четверг, точно не помню. – Он аккуратно сложил листки и отнес в комнату.
После ужина мы втроем стали рассматривать распечатки. Инспектор Скотленд-Ярда оказался очень добросовестным сыщиком. Кроме мальчика и девушки он прислал еще четыре снимка – четыре природных пейзажа разных времен года.
Мы переглянулись.
– Реально какая-то пакость, – выразил Алешка наше общее мнение.
А Танька сказала:
– Завтра приходите в лицей. К трем часам. Скучно не будет.
Но сказала она это вовсе не весело…
Танькин лицей находится в старинном здании с колоннами и высокими окнами. Наверное, только что кончились занятия – из распахнутых дверей, как пчелы из улья, разлетались по своим делам будущие знаменитые художники. Они все бурно жужжали и щебетали, гул стоял, как на пасеке. Все были кто с мольбертами на плече, кто с большими картонными папками или с тубусами – такие трубки, в которых нормальные студенты носят свернутые в рулон чертежи.
– Сразу видно, – со знанием дела заметил Алешка, – что не музыкальная школа.
– Это как? – не сразу понял я.
– Ну, Дим, музыканты что с собой таскают? Скрипки, гармошки, всякие свирели, рояли с пианинами.
– Арфы, – добавил я, тоже со знанием дела.
В дверях появилась Танька и помахала нам (рукой).
Мы вошли внутрь. Вестибюль был тоже весь в колоннах и с гладким каменным полом, в котором за всякие века вытерлись дорожки к гардеробу, лестнице и туалету. И везде во весь рост стояли статуи, изображающие древнегреческих богов и героев. Я даже кое-кого узнал. Алешка, кстати сказать, тоже:
– Вон ту насупившуюся тетку, Дим, я сразу опознал. У нее особая примета – никаких рук, ни правых, ни левых.
Танька усмехнулась и подвела нас к высоченной, до потолка, двери между колонн с завитушками наверху. Распахнула ее и сказала:
– Этот зал называется «Наша гордость».
– И чем вы тут гордитесь? – ехидно спросил Алешка.
– Сейчас узнаешь, заходите. Ты распечатки не забыл?
– Более-менее, – буркнул Алешка.
Зал был большой. И все его стены, даже простенки меж окон, были увешаны всякими живописными работами и творениями. Тут тебе и пейзажи, и натюрморты, и портреты, и эскизы. И даже знакомая нам тетка с особыми приметами. В общем, что-то вроде выставки.
А у дальней стены за маленьким столиком сидел незнакомый молодой человек неизвестной наружности. Он листал большой и толстый альбом и что-то записывал в блокнот. Потом поднял голову и взглянул на нас. Блеснули внимательные глаза художника, в которых по порядку сменились разные чувства: удивление, узнавание и удовольствие. И тут же я подумал, что этот неизвестный человек мне все-таки известен.
– Вот, – сказала Танька, когда мы осмотрелись, – каждый Новый год, тридцать первого декабря… Лешка, не перебивай, ты не угадал… Каждый Новый год в этом зале вывешиваются лучшие работы наших учащихся, всех классов. Чтобы на них смотрели, гордились и учились. Это понятно?
– Более-менее, – сказал Алешка. – А мы тут при чем?
– Вы всегда при чем, – отрезала Танька. Поступив в лицей, она не очень изменилась, только стала еще более решительной и строгой. – Сейчас вам Костя все объяснит.
Молодой паренек отложил альбом в сторону и, улыбаясь, подошел к нам.
– Здрасьте! – ахнул Алешка. – Давно не виделись!
И я тоже сразу узнал этого студента Костю Истомина. Мы с ним познакомились позапрошлым летом в одном маленьком музее. Там он проходил летнюю практику – рисовал копии картин великих художников, чтобы постичь их мастерство. А в этом музее произошла очень хитрая кража картин, и наш великий сыщик Алешка сначала заподозрил Истомина. Но потом все выяснилось, и мы стали друзьями[2].
– Привет, Шерлоки Холмсы! – весело ска-зал он.
– Дети Шерлока Холмса, – значительно уточнил Алешка. – Более-менее.
– Извини, Алексей, подзабыл немного – давно не виделись. Но ты не очень изменился – такой же ершистый. А вот Дима повзрослел.
– Постарел, скорее, – опять солидно уточнил Алешка, – это только молодежь взрослеет.
– Похихикали? – прервала их Танька. – Давайте-ка к делу, у меня семинар через полчаса.
– Ну, и что за дело? – спросил Истомин.
Алешка достал из рюкзака вложенные в прозрачные файлы распечатки и спросил тоном следователя:
– Вам знакомы эти изображения?
Истомин коротко взглянул:
– Конечно. Вот эти два портрета в рост – работы Вани Зайцева, а вот эта серия – «Времена года» Коли Павлова. Очень способные ребята. Они в прошлом году наш лицей закончили. Сейчас уже в Суриковское поступили.
– А вы повнимательней посмотрите, гражданин Истомин, – напористо посоветовал Алешка. Не позавидовал бы я попавшему к нему на допрос. И когда нахватался-то?
Но Истомин правильно его понял. Он уже внимательнее рассмотрел рисунки и вдруг с возмущением сказал:
– Бред какой-то!
– А поточнее нельзя? – попросила Танька.
Истомин взял два рисунка Зайцева и пов-торил:
– Бред! Во-первых, оригиналы называются «Мальчик на скейте» и «Биатлонистка». А здесь чушь какая-то: «Молодость» и «Юность». Дальше – автор Зайцев, а здесь написано «Неизв. худ. 11 л.».
– «Одиннадцать лэ»! – восхитился Алешка. – Этот «неизвхуд» одиннадцать лет картинку рисовал? Реально упорный.
Истомин криво усмехнулся – не до смеха ему было.
– «Одиннадцать лэ» – это возраст «неизвхуда». – Он взял очередные листы, по одному рассмотрел. – Тот же «неизвхуд» одиннадцати лет, а вовсе не Ник. Павлов. И названия другие. У Коли было просто – «Весна», «Лето», «Осень»…
– «Зима», – добавил Алешка.
– Ты догадлив. А тут – «Зимний полдень», «Осенний вечер», «Летнее утро», «Весенний рассвет».
– Поэтично, – сказал Алешка. – Особенно вечерний полдень.
– Неэтично, – сказала Танька.
– Воровство, – припечатал Истомин.