Работа, которой Нине приходилось заниматься в первую блокадную зиму, может теперь показаться простой и легкой. Подумаешь, трудность разнести заболевшим приморцам обеды на дом.
Но в блокноте у меня против Нининой фамилии стоят три больших «Т», что означает три больших трудности.
Под первым «Т» подразумевалась погода. Мороз в Ленинграде стоял той зимой невероятной жестокости. И Нина во время своих многочасовых походов замерзала так, что пальцы на ее руках деревянели, теряли способность гнуться и она все время смертельно боялась, как бы ей не выронить судки с обедом, который с таким нетерпением и такой надеждой ожидали больные, изголодавшиеся, обессиленные люди.
Второе «Т» расшифровывалось словом «лестницы». Не следует забывать, что Нина голодала ничуть не меньше, чем те ленинградцы, которым носила еду. От голода и холода ноги у Нины распухли и мучительно болели. И когда она заканчивала наконец бесконечное восхождение по лестницам, давно ставшим похожими на ледяные горы, то сама уже лишь с величайшим трудом добиралась до постели.
Но самая большая трудность заключалась, пожалуй, в том «Т», которое означало слово «соблазн». Да! Да! Соблазн. Обыкновенный человеческий соблазн. Попробуйте взять на себя труд разносить людям еду (как бы примитивна она ни была), если самих вас давно уже мучает голод. Если за крохотный кусочек хлеба вы, не задумываясь, готовы отдать несколько лет жизни.
Какой сильной волей, каким мужеством и благородством сердец должны были обладать бойцы бытовых отрядов, чтобы удержаться от соблазна и донести в целости и неприкосновенности 125-граммовый кусочек хлеба, который на языке ленинградцев назывался суточной нормой…
В моем блокноте имеются сделанные в разное время несколько записей: «Ася Михайлова — 14 лет», «Настенька Михайлова — дружинница», «Анастасия Михайлова, Кировский район, — пятнадцать лет». И, наконец, «Михайлова — дочь города-фронта».
Все эти записи относятся к одному человеку — сандружиннице Кировского района Насте Михайловой.
Когда я увидела ее впервые в декабре сорок первого года, я не то что удивилась, нет. К тому времени я уже привыкла ничему не удивляться. Просто мне стало больно. Ведь совсем еще девочка. Маленькая, худенькая, такая на вид беззащитная. Разве место ей там, где взрываются бомбы, снаряды, где рушатся дома и гибнут люди…
Но маленькая, худенькая Настенька оказалась удивительно проворной, надежной и смелой. До удивления смелой. Вначале ее согласились взять в дружину при одном непременном условии: «Будешь связисткой, а в остальные дела чтобы не путаться». Настенька охотно согласилась на все условия. Связисткой так связисткой, лишь бы зачислили.
Зато как только зачислили, началось. В городе тревога. Упала в районе фугаска. Раненых столько, что группе дружинниц, прибывших на место поражения, не справиться. В абсолютной тьме, самыми близкими, досконально изученными путями (район надо знать, как свои пять пальцев), Настенька бежит за подкреплением. Ну, а потом? Что ей делать потом! Не станет же она стоять сложа руки, когда люди ждут помощи. И вот она уже вытаскивает откуда-то из-под обломков ребенка. Быстро ощупывает, нет ли где перелома. Уносит в ближайшее укрытие. Успокаивает. Передает кому-то на руки и снова бежит к развалинам дома, где стонут раненые.
А в сорок втором Настенька, уже повзрослевшая (ну как же, пятнадцать исполнилось), бросилась в загоревшееся от бомбы, грозящее обвалом здание и вытащила оттуда пятерых человек.
Тогда-то о ней и стали говорить с гордостью: «Михайлова! Ну, это настоящая дочь города-фронта!»
Однажды, когда она полезла в наиболее опасное место, те, что были постарше, сурово одернули ее: «А ну, не лезь куда не надо, Анастасия!» Но Настенька с такой душевной тоской ответила: «А если там ребята, как у Дорцев, мне что же, в стороне стоять?» — что все, кто находился при этом разговоре, были обезоружены.
Дорц! Анна Ивановна Дорц из того же Кировского района!
Честно говоря, у меня и сейчас, когда я вспоминаю об этой семье, мурашки по коже бегают.
Шестеро детей было у Анны Ивановны Дорц. Старшему, Валентину, к сорок второму исполнилось тринадцать. Младшей, Любочке, — год. Она появилась на свет, когда отец уже воевал на фронте. Валентин тоже стремился на фронт, к отцу. Ну, если не на фронт, так хотя бы работать, изготовлять для фронта мины, снаряды, гранаты… Но у него были свои обязанности дома.
Когда мать уходила на завод, на его руках оставалось пятеро детей мал-мала меньше. Разве это не труд ухаживать за ними — кормить, поить, одевать, следить за тем, чтобы с ними ничего плохого не случилось. И Валентин делал все, что мог. Вот только накормить их досыта ему никак не удавалось.
В тот день, о котором говорила Настенька, он играл с малышами на кухне. Утром мать истопила плиту, и тепло на кухне еще держалось. На улице было спокойно. Радио молчало, только тихонько тикал метроном. Ничто не предвещало беды. Как вдруг… Зачем он вышел с трехлетним Юрой в соседнюю комнату, Валентин потом никак не мог вспомнить. Но именно в тот момент, когда он был в комнате, начался обстрел района. Радио еще не успело предупредить об опасности, как на кухне раздался взрыв снаряда…
В те дни на Красненьком кладбище прибавилась еще одна могила, а на ней четыре имени:
Нина Дорц — 11 лет.
Вера Дорц — 6 лет.
Людмила Дорц — 5 лет.
Любовь Дорц — 1 год…
Более тридцати лет минуло с тех пор, как я последний раз встречалась с Верой Щёкиной, Ниной Догадаевой, Настей Михайловой. О Вере Щёкиной я знаю, что в войну она осталась жива. Дождалась победы и боец бытового отряда Нина Догадаева. А вот что стало с «дочерью города-фронта», я не знаю. Несколько лет назад я пыталась навести о ней справки и в Кировском райкоме комсомола, и в районном комитете Красного Креста, — увы, никто ничего не мог мне о ней сказать…
…В мирное время мы смотрели на подростков как на малых ребят. За время обороны города мы убедились, что эти «малые ребята» способны творить большие и серьезные дела. Ведь не было в те годы ни одного сколько-нибудь важного и ответственного участка борьбы с врагом, в котором подростки не приняли бы самого действенного и самого активного участия.
Ленинградские подростки не только тушили зажигательные бомбы, они стали связистами, участниками подготовки города к зиме, рабочими на полях совхозов, бойцами бытовых отрядов, сандружинниками… Десятки тысяч подростков встали к станкам на место своих отцов и старших братьев, с тем чтобы давать для фронта пушки и танки, пулеметы и винтовки, минометы и боеприпасы, работая при этом за двоих, за троих взрослых рабочих.
«Валентина Петровна», — читаю я запись в моем блокноте. И вижу перед собой круглое девчоночье лицо, курносый нос, чуть припухшие губы, мелкие кудряшки светлых волос, выбивающихся из-под берета.
Сестра Катя в самом начале войны ушла на фронт. Валю на фронт не пустили. Какой из нее в четырнадцать лет боец! Тогда Валя пошла в ремесленное.
Но враг стоял под самым городом, и ремесленников вместо учебы отправили на строительство оборонительных сооружений. Потом Валя училась утеплять дома. Потом, весной сорок второго года, вооруженная лопатой и тяжеленным ломом, который еле удерживала в ослабевших за зиму руках, она помогала очищать город от метровых глыб льда, под которыми нашли надежное убежище грязь и нечистоты, или, как говорили блокадники, «на данном этапе враг номер один».
Только летом сорок второго, когда училище, в котором числилась Валя, получило важный оборонный заказ, она смогла наконец стать к станку. Первое время работа давалась ей нелегко. Не хватало умения, навыков, был панический страх перед станками. А ну как сломает, тогда что?.. Но шли дни. Прибавлялся опыт. Появилась сноровка. Ушел страх. Вскоре Валя Удалова стала давать по две нормы за смену. И когда Н-ский завод попросил училище откомандировать в его распоряжение на выполнение срочного военного заказа несколько лучших учащихся, в числе откомандированных оказалась и она. Старый мастер, на участок которого попала Валя, искренне жалел, когда срок ее командировки подошел к концу. «Уходишь, Валентина Петровна! Жалко. Работник будет из тебя золотой».
«Нина Емельянова. Контролер. Стаж работы — три месяца. Комсомольский — пять дней. Возраст — пятнадцать лет».
В пятнадцать лет работник отдела технического контроля! Причем отличный работник, такой, которому спокойно можно доверить контроль продукции, идущей на фронт.
…В тот день, когда Нине должны были вручать в райкоме комсомольский билет, мастер сказал, что ей придется задержаться на работе: с передовой приехали за готовой продукцией.
Нина взволновалась. Как же ей быть? Ведь ее ждут в райкоме. Договорились: в райком она все-таки пойдет, а оттуда вернется обратно в цех. Так и сделали. Вернувшись из райкома, Нина проработала в цехе еще две с половиной смены. Проверила 2000 боевых изделий.
«Виктор Гаврилов — пятнадцать лет. Токарь».
На заводе Виктор за короткий срок из ученика токаря стал руководителем молодежной бригады, человеком, которому руководство цеха доверяло в случае необходимости работу мастера.
Десять человек было у него под началом. Десять неопытных, только пришедших на производство подростков. Но, несмотря на это, бригада Гаврилова никогда не давала за смену меньше полутора норм.
Я приехала на завод, когда там было большое торжество. Лучшие люди завода получали правительственные награды — медали «За оборону Ленинграда». В числе награжденных был и пятнадцатилетний комсомолец Виктор Гаврилов.
Молча взял он врученную ему медаль, пошел на свое место, с пути вернулся, попросил слова, но говорить не смог. Кто-то из сидевших рядом со мной тихонько вздохнул: «Семью вспомнил, наверно. Отца-то убили у него на фронте, а мать и братишка здесь умерли от голода прошлой зимой».
И еще запись: «Саша Комаров. Шестнадцать. Бригадир. Под началом шестеро. Дают 2–3 нормы постоянно. Тысячное боевое изделие завод поручил выпустить комаровцам