Детство без Интернета — страница 3 из 5

(декабрь 1965 по сентябрь 1966 года)

Отец, оказывается, приезжал не только отдохнуть, но и сообщил, чтобы мы готовились к переезду. Квартиру там нам дали, за две недели он приведёт её в порядок и в конце декабря будем переезжать.

Через два дня он уехал, а мать с дедом стали постепенно укладываться, что меня совсем не касалось и я вовсю гулял на улице, с нетерпением ожидая, когда пройдут эти две недели. Ну…, а когда ожидаешь, да ещё в детском возрасте — время тянется нестерпимо медленно.

Но и они наконец-то прошли. Отца отпустили со службы на неделю, для перевоза семьи к новому месту. Ещё два дня сборов и мы тронулись в путь. Тут тоже были свои трудности, заставлявшие нервничать родителей и постоянно ругаться друг с другом.

Самый положительный расчёт был следующим. Мы приезжаем на Бубыл, выгружаем свои вещи из вагона, тут же грузим на грузовую машину уже заказанную на автобазе именно под нас и едем в ночь на Рассольную. От Бубыла нужно было по зимнику ехать до Ныроба 12 километров, потом по трассе в сторону посёлка Валай 30 км до отворота на Рассольную, ещё 12 километров и мы на месте. Всего то 54… Ну…, 60 километров по наезженной дороге. Сейчас это меньше часа занял бы путь. Но тогда, при той автомобильной технике и дорог, это было целое путешествие.

Вагон под домашние вещи на Вижаихе нам выделили без всяких препятствий, загрузились по темну и в часиков 9 утра, зацепив вагон за платформы с лесом двинулись на Бубыл. И доехали быстро и без приключений.

Но вот когда выгрузились около путей и отец умчался разыскивать машину, которая должна была приехать за нами, случилась неприятность. Оказывается, машина даже не выехала из бокса Ныробской автобазы, что-то там полетело, сломалось, а остальные машины были уже в разъезде. Автобаза твёрдо-натвердо пообещали отцу по телефону, что вот завтра, машина. обязательно будет нам выделена и придёт к 9 часам утра.

Злой, пере злой отец заявился к куче наших домашних вещей, где мы тихо замерзали и нас уже занесло тонким слоем снега. Хорошо хоть морозец был не такой сильный.

Зло выматерившись очень сложной словесной конструкцией, отец довёл печальный факт, что мы вынуждены на сутки застрять на Бубыле, после чего мать с отцом, тихо переругиваясь на ходу, ушли в недалёко стоявшую бревенчатую гостиницу, договариваться о постое. И уже через минут двадцать мы располагались в отдельной тёплой комнате. Быстро обговорили, как будем охранять вещи, потому что если носимые вещи в виде чемоданов мы ещё сумели затащить в небольшую комнату, то вот остальное осталось около путей. Отец решил так: днём до часов 7 вечера вещи охраняем мы с братом.

— Всё равно вас не удержишь в доме, вот и играйте там… Заодно и поглядывайте, если что — бежите сюда.

А вечером и ночью охранять по очереди будут отец с дедом. Но прежде чем идти на охрану нас с братом мать отвела в поселковую столовую и сытно накормила, а уж потом мы были приставлены к охране кучи вещей, громоздившихся в опасной близости от крайней ветки. Но…, какая охрана? Для любопытных пацанов, оказавшихся в новом месте и особенно гораздо большем узкоколеечном железнодорожным узлом аж в 8 путей.

Как только мать исчезла в дверях местной гостиницы, так в течении 40 минут нами было оббегана вся станция, пересчитаны все шпалы, выглядывающие из снега, обпинуты все рельсы и облажены все платформы и пустые вагоны на путях, после чего высунув языки и потные, мы вернулись к совсем скрывшейся под мягким снегом куче вещей. Мы успокоились, удовлетворив своё любопытство и теперь тихо и спокойно играли в свои детские игры.

Таким образом прошло часа три, нас периодически проверяли — мать, отец или дед, выходивший на улицу покурить свой противный табак, заодно и поглядывающий в нашу сторону. И уже в сумерках, на свободную ветку, рядом с нашими вещами потихоньку стали подавать платформы, доверху нагруженные лесом. Шкафы, кровати, столы и стулья были к этому времени накрыты приличным слоем снега, являя для для машиниста паровоза лишь банальный сугроб и мы с братом слишком поздно заметили, что одна из кроватей, своим железным углом, не вписывалась в безопасную дистанцию к колее и с угрожающим и противным скрежетом, зацепилась за медленно ползущую первую платформу, потащилась за ней, нагло разворашивая кучу домашней утвари, кое что попутно ломая с громким треском и таща за собой, всё что зацепилось за кровать. Мы с братом в ужасе аж присели, глядя, как куча вещей равномерно растаскивалась вдоль железнодорожного полотна. Слава богу, машинист вовремя заметил неожиданное препятствие и остановил состав. Но это уже мало чему помогло. Кровать, оказавшаяся первой на пути, была красиво и плавно изогнута, под таким же красивым и крутым углом, а все остальные вещи, хоть и немного, но всё-таки пострадали в разной степени. Мишка быстро сбегал за родителями и уже через минуту отец многоэтажными матами ругал машиниста паровоза и его помощника, а те ему бодро отвечали через маленькое окошко паровозной будки, обзывая мудилой и крича — что самому надо смотреть куда и как вещи складывать…

Мать ругала отца: — Ты же мужик! Неужели сам не видел куда вещи сложить.

Дед молча и деловито рассматривал повреждённые вещи и через минуту вклинившись в многоголосную ругань, объявил, что только кровать пострадала гораздо и то тут надо немного постучать колуном, а всё остальное ерунда. Тем самым затушив скандал. Помощник машиниста расцепил сцепку и паровоз удалился в темноту. Успокоенная мать ушла в гостиницу, позвав Мишку с собой. Отец и дед, таинственно перешёптываясь, снова собрали вещи в кучу и дед ушёл в посёлок, а отец стал по округе собирать деревяшки, коих было кругом порядочно и складывать рядом с нашей кучей, после чего стал разжигать костёр.

— Чего ты тут делаешь? — Внезапно появилась из темноты мать.

— Что!? Что!? Не видишь что ли…, костёр готовлю… — обидчиво ответил отец, — холодно ведь ночью будет…

— А где дед? — Подозрительно спросила мать, оглядываясь кругом.

— Тут тоже…, — примирительно махнул рукой в темноту отец, — тоже дрова собирается.

Мать уже прокурорским взглядом оглядела отца и, не заметив ничего крамольного, позвала меня с собой: — Борька, пошли в гостиницу.

— Сейчас мам…, — мать ушла, а минуты через две из темноты вынырнул довольный дед.

— Наконец-то ушла… А то я думал тут сейчас ещё будет, а я замёрз…

— Сейчас, батя, сейчас… — отец чиркнул спичкой, береста шумно застреляла яркими язычками огня, дружно взялась и пламя сразу перекинулось на просмоленные остатки шпал и уже через пару минут около вещей ярко и жарко горел костёр. А дед на очищенную от снега доску выставил пару бутылок водки, третью спрятал в снег. Буханка ржаного хлеба, приличный круг колбасы, кусок сала, из кармана дед вытащил большую головку чеснока, тут же встали стаканы, куда дед плесканул водки и стаканы волшебным способом перекочевали в их руки, а в моей оказался кусок ржаного, чёрного хлеба, где лежал толстый кружок вкусно пахнувшей колбасой.

Стаканы с тусклым звоном сошлись и под бормотание отца: — Не ради пьянки, здоровья для…, — водка мигом провалилась в разъявленные рты. Крякнули удовлетворённо и полезли пальцами к салу с ядрёными кусочками чеснока и слегка пожелтевшей солью. В воздухе вкусно и аппетитно запахло чесноком и я тут же переключился на сало.

Когда мать тихо появилась из темноты, первая бутылка была опорожнена и отец с дедом, жмурясь от жаркого пламени костра, курили и лениво общались. Я тоже сидел рядом, разомлевший от тепла и по отрезанной горбушке черняшки активно водил крупной долькой чесночины, равномерно размазывая по всему куску. Осталось только посыпать солью, взять в другую руку кусок колбасы… Жалко Мишки рядом нету, так бы половину краюхи ему отдал и вместе лакомились вкусняшкой.

— Так и знала… Пьёте…, — осуждающе констатировала она, усевшись на стул, который суетливо подставил ей отец.

— Ну что ты, Люся… Ну немножечко мы тут с батей выпили… Вот сидим и Борьку накормили…, — смущённо оправдывался отец, а мать уже махнув на всё это рукой, наклонилась вперёд и взяла с доски стакан.

— Ладно… Мне тоже налейте чуть-чуть, — отец под строгим взглядом матери налил ей на палец водки, себе и деду на два. И так засуетился, что чуть и мне не налил. Посмеялись, выпили, мать в отвращении перекривилась, — и как вы её пьёте?

Отдышавшись и легонько закусив, она поднялась со стула: — Ладно, вы тут не особо. Борька, пошли спать….

Но я активно воспротивился, пообещав, что через полчаса приду и остался в тёплой компании, а через некоторое время, не заметив, сладко задремал. Очнулся на мгновение, когда отец приподнял меня, а дед заботливо подкладывал матрац и снова заснул. Потом проснулся, в полусне услышал обрывок рассказа отца: — …..я весь в пуху и в перьях, а она вцепилась в меня…., — и снова сладкие объятия детского сна.

Проснулся от недовольного ворчания матери, будившей меня. Отец с дедом посмеивались, а я сонно щурился на яркое пламя.

— Мы ещё тут подежурим…, — а мать с досадой махнула рукой и повела меня, засыпающего на ходу в гостиницу.

Дежурили они до утра. Дед сразу лёг спать, а отец умчался к телефону, узнавать, когда будет машина. Но там опять что-то не клеилось и машина появилась только в четыре часа дня, когда начало смеркаться. Грузились не долго, но всё равно выехать с Бубыла удалось лишь в 6 вечера. Мы с матерью и Мишкой сидели в тёплой кабине, а отец и дед в кузове. Мать здорово переживала за них, как бы не поморозились и не знала, что знал я. Пока туда-сюда дед сгонял в Бубыльский магазин и теперь, соорудив из домашних вещей подобие уютного гнезда, отец с дедом довольные окончанием путешествия квасили.

А я на всю жизнь запомнил эту поездку по зимней дороге, когда в свете ярких фар из темноты появлялись то загадочные замки с высокими крепостными стенами, то белые и величественные горы с острыми пиками, то развалины крепостных стен, то ещё что-то. Всё это было вычурным нагромождением снега на обочинах, после прохождения тракторов, чистящих дорогу. А уж свет фар, игра теней создавали эти сказочные картины и пейзажи.

Приехали мы в посёлок Рассольная поздно вечером. Проехали по коротенькой и тёмной улице, тускло освещаемой лишь двумя фонарями. Остановились в самом конце улицы у последнего дома на четыре квартиры. И уже в двадцати метрах в свете фар виднелся густой и тёмный лес. А напротив большая бревенчатая изба. Нас ждали, соседи жарко натопили квартиру и приняли деятельное участие в разгрузке и затаскивании наших домашних вещей во внутрь.

Мишка уже практически спал на руках у матери, руководившей куда и что ставить, а я зевал во весь рот, равнодушно сидя в комнате и сонно глядел на царившую кругом суету, вяло ожидая, когда и меня родители устроят спать. Так и заснул на стуле и даже не помнил, как меня раздели и уложили с братом спать на матрац.

Проснулся рано утром от вкусных запахов, исходящих из кухни. Встал с матраца и первым делом решил осмотреть наше новое жилище. Мда…, это не Вижаиха. Две комнаты. Большая была вытянута в длину метров пять и три с половиной в ширину. Вторая под прямым углом к большой и тоже длинная, и два раза меньше большой. Тут наверняка будет спальня родителей, а мы с братом будем спать в большой комнате. А где же тогда будет спать дед? Его нашёл в небольшой, но тёплой кладовой, сразу за печкой кухни. Метра полтора в ширину и длиной три метра. Дед сладко спал на брошенном на пол тулупе и я не стал его беспокоить. Только тихонько открыл дверь, посмотрел во внутрь и тихо закрыл. Кухня была больше чем на Вижаихе, но не на много и тут уже сидел брат и с удовольствием уплетал горячие блины, макая их в растопленное солёное масло. Ух ты!!! Я тоже хочу и сходу присоединился к трапезе. А ещё через несколько минут появился отец. Он ходил на работу и отпросился ещё на два дня для обустройства. Мы уже с братом поели, попили чаю и наше место занял отец и проснувшийся дед, а мы оделись и пошли знакомиться с посёлком.

А на улице была благодать. Морозец градусов в десять, что по уральским меркам почти тепло, солнце слепит глаза через чистый снег обильным сверканием искорок. Вышли на высоконькое крыльцо и осмотрелись. Да… вечером и в темноте не ошиблись — наш дом был самым крайним в посёлке и лес, зелёные ёлки засыпанные толстым слоем снега толпились в двадцати метрах. На наше крыльцо выходила ещё одна квартира, но моё внимание привлекла стайка девчонок играющих перед большой бревенчатой избой и украдкой поглядывающих в нашу сторону. Нужно идти знакомиться и важно спустился вниз. Девчонки насторожились, с любопытством уставившись на меня. Они были на мой взгляд моими ровесницами и я смело подошёл.

— Мы вот вчера приехали и будем тут жить…

Быстро перезнакомились — Вера, Света, Люба и Лариса А вскоре к нам присоединился ещё один пацан — Игорь, брат Веры. И всей толпой отправились по посёлку. Одна улица из семи домов, но уже двухквартирных. Пять на нашей стороне и два на противоположной. На той стороне ещё стоял совсем маленький магазинчик, пожарка, где жил бесконвойник дядя Коля. В небольшой пожарке ещё была лошадь, большая, дружелюбная собака и сани с бочкой и водой, потом шёл оштукатуренный барак в одно помещение — это был поселковый клуб. И всё. Если не считать небольшой казармы, стоявшей на склоне горы, напротив Зоны. В эту же гору уходила единственная дорога, связывающая наш посёлок с остальным миром. Если идти мимо Зоны и дальше, то слева будет скромная поселковая баня, вмещающая за один раз человек семь. Справа и за Зоной стадион, потом сразу стрельбище, а напротив него промзона. И всего в посёлке проживало считая нас детей и наших родителей 72 человека. 35 солдат и человек двести зеков. Да…., это не Вижаиха.

Но больше всего меня поразила наша школа. Как раз та изба, напротив моего дома. И класс в школе был только один, где одновременно сидели и учились все школьники. В четвёртом классе было четыре ученика — это я добавился, Вера Копытова, её брат Игорь и Лариса В третьем классе Света Ягодкина, Люба Удальцова. Во втором классе Митька Лях…. Короче, нас в школе всего 12 учеников. Была в школе ещё одна небольшая комната, но это была комната молоденькой учительницы и там она жила.

Все подробности я познаю потом, потому что сегодня был первый день новогодних каникул и можно две недели спокойно гулять.

После обеда познакомился с соседями слева, их двери выходили на наше крыльцо или общее, чтобы вернее сказать. Фамилия у них Абросимовы и у них был сын Николай, но он старше меня на 4 года и учится в 8ом классе в ближайшем посёлке Лопач. Там была восьмилетка и с нашего посёлка там училось ещё двое — семиклассник Андрей и восьмиклассница, имени не помню. И Николай Абросимов с Андреем, как старшие пацаны, верховодили на посёлке. Но от того что они на целую неделю уезжали на Лопач на учёбу, то старшими среди пацанов оставались Игорь Копытов, брат Веры и я. Но об этом тоже узнаю позднее.

Слева от нас жил капитан Акишкин, врач и у него был сын — Сергей, одногодок моего брата. Кто жили в четвёртой квартире, не помню, потому что детей у них не было.

Быстро со всеми передружился и влился в дружный и тесный коллектив детворы. Так как были каникулы, да и погода способствовала, то мы с братом целыми дня пропадали на улице. В основном катались с горы на лыжах или на корытах. На Вижаихе надо было идти около километра до горы, откуда катались, а на Рассольной она была прямо перед посёлком и в двухстах метрах от моего дома. Мы забирались на самый верх и отчаянно мчались на лыжах вниз, с азартом прыгая через небольшой трамплин и меряясь, кто дальше прыгнул. Иной раз падали после прыжка, не удержавшись, и с размаху втыкались головами в снег или летели на животе в самое подножья горы, обрывая пуговицы на стареньких пальто или лёгких фуфайках. Вставали, становились вновь на лыжи и опять, расставив ноги с лыжами ёлочкой, шустро лезли на высоту, чтобы вновь лететь сломя голову вниз по лыжне и через слёзы, высекаемые ветром, разглядывать трамплин. А когда взлетаешь на него, надо ещё и сильно толкнуться ногами вверх, чтобы улететь ещё дальше, чем в прошлый прыжок. И опять летишь вниз, кувыркаясь через голову, теряя лыжи. А когда надоест кататься на лыжах, хватаем старенькие корыта, набиваемся туда и снова летим вниз в вихляющем стиральном агрегате и в какой-то момент, все дружно визжа, на полном ходу вываливаемся и летим вниз, чтобы через несколько минут вновь карабкаться на высоту.

Помимо высоты было ещё одно место детских игр, это замёрзшее болото около бани и вот там мы частенько катались, бегали и больно падали на твёрдый как камень лёд…

Я там один раз так хорошо приложился головой об лёд, что если был взрослым, то расшиб бы голову напрочь. А так мягкие, детские кости, зелёные искры из глаз и мозги только всколыхнулись и снова встали на место. Приходили мы после гулянок, с одеждой полностью заледенелой. Раздевались в коридоре и штаны, пальто просто стояли в полумраке прихожей, и лишь через минут десять, когда лёд на штанах подтаивал, они шумно падали на пол. Вот такие у нас были гулянки в детстве. Не то что сейчас.

Новый год мы встречали уже в благоустроенной квартире. Всё было расставлено по своим местам. Дед сколотил в кладовке уютный топчан, столик в изголовье, свет провёл и теперь это была его комнатка, где прижавшись к тёплому боку печки, он по ночам грел свои старые кости.

Отец с матерью совместили новоселье с Новым годом и за несколько часов до полночи, у нас за столом гудела хорошая компания сослуживцев отца с их жёнами. Мишка спал, я сытый и счастливый лежал на животе на диване болтая ногами в воздухе и восторженно наблюдал за взрослыми, которые спорили, ели, пили, общались друг с другом в непринуждённой обстановке праздника. А когда до Нового года осталось несколько минут, отец на правах хозяина наполнил стаканы и все торжественно встали, чтобы проводить старый Новый год и встретить следующий. Но вот в этот самый возвышенный момент произошёл казус. Наш шикарный радиоприёмник «Беларусь» негромко пшикнул, из его недр вырвалась струя чёрного дыма и он погас. Все весело зашумели за столом, а отец быстро метнулся в коридор, где у него был ящик с его инструментами и радио запчастями.

— Сейчас…, сейчас всё будет. Это конденсатор сгорел, — прокричал весело отец и уже через минуту ворвался в комнату с зелёным и длинным конденсатором в одной руке и плоскогубцами в другой. Развернул радиоприёмник, снял заднюю стенку. Выкусил плоскогубцами почерневший конденсатор, вставил новенький и сильно, пару раз обжал его концы, соединяя с чем положено.

— Всё…, потом припаяю…, — мигом щёлкнул по клавише цвета слоновой кости, с досадой произнеся, — не успел…

Из радиоприёмника лились торжественные звуки Гимна Советского Союза.

— Антоныч… Антоныч… — неслись со всех сторон восторженные клики, — да ты рекорд поставил по ремонту приёмника, — все зачокались стаканами, выпили, дружно прокричали — УРАааааа и застолье покатилось своим чередом.

Каникулы пролетели быстро и 11 января мать меня повела в школу. Вернее, мы с ней просто перешли дорогу и зашли в бревенчатую избу. Тут меня все уже знали, осталось только представить учительнице, уезжавшей на каникулы в другой посёлок, чтобы она записала меня во все свои документы.

Молоденькая девочка, это с высоты уже моих преклонных лет, а в то время, для моего возраста, взрослая девушка, которую мы звали по имени и отчеству Елена Павловна. Она закончила в прошлом году восьмилетку, которая считалась в стране в то время всеобщим средним образованием и так как в стране не хватало учителей, то летом прошла педагогические курсы в областном центре и получило право преподавать в начальных классах. Доброжелательно улыбаясь, она быстро записала мои данные в классный журнал, показала место за партой рядом с Игорем Копытовым и начала занятие. Вера Копытова с Ларисой сидели за нами и это был наш четвёртый класс. Дала всем, то есть четвёртому, третьему и второму классам задание по материалу, а сама стала более плотно заниматься с первоклассниками, которых было всего два. Потом со второклассниками и лишь в конце урока добралась до нас и урок закончился. Она прозвенела в ручной колокольчик и мы высыпали во двор на перемену. Побегали, побесились и по звонку колокольчика снова забежали в школу. Вот так, в принципе, мы и учились. Да и учить то там было нечего — Родная литература, арифметика, русский язык, рисование, пение. Так что учёба особо нас не затрудняла. И рассказывать тут в общем то и не о чём. И свободного времени было навалом, которое в основном шло на гулянки. Но наступили сильные январские морозы, когда особо не погуляешь и мне на глаза попалась, первая в моей жизни серьёзная фантастическая книга Герберта Уэллса «Война миров», рассказывающая о нашествии марсиан на землю. Я до этого читал только сказки и был просто ошеломлён, столкнувшись со взрослой литературой и открывшимся новым миром. Я просто влюбился в Герберта Уэллса как в писателя и прямо запоем прочёл всё остальное, что сумел нарыть в нашей крохотной поселковой библиотеке, которая представляла собой два небольших стеллажа в клубе, за экраном — «Первые люди на Луне», «Человек невидимка», «Машина времени».

Потом пошёл в читку Жюль Верн. И для себя открыл окно уже в другой новый мир и теперь с недоумением смотрел на сказки и другие детские книги и удивлялся — Как я мог с увлечением читать это? Вот с этого времени и стал заядлым книгоманом. Читал всё, что попадалось и первой жертвой стала домашняя библиотека, которую отец с матерью старательно собирали.

Одновременно, каждый день, с нетерпением ожидал прихода газеты Пионерская правда, где на последнем развороте, да во весь лист печаталась фантастическая повесть про советского лётчика, которого немцы сбили и тот пока падал без парашюта на землю, приобрёл способность летать и начал воевать таким образом с фашистами. Конечно, наивная детская дичь, но блин…. Как я ждал, да не только я, но и мой друг Игорь Копытов, каждый выпуск газеты. Дело было зимой, отличный зимник и почту доставляли чуть ли не каждый день. Но когда были сильные морозы или долгие метели, заметающие дороги, то почта опаздывала. Но зато потом приходило сразу несколько номеров Пионерской правды и мы с Игорем прямо впивались в эти драгоценные для нас газетные листы, прямо проглатывая содержание новых глав.

Но, конечно, книги, как бы их не полюбил, были на втором месте, а на первом это детство, когда ты гуляешь, играешь и дружишь с такими же как и ты сам. И всё это на свежем воздухе. Несмотря на то, что посёлок был маленький и его окружал густой лес, засыпанный глубоким снегом, для нас детворы было полно мест для игр и развлечений.

Мы бегали по единственной поселковой улице, катая друг друга на самодельных санках. Катались на них по укатанной дороге с самого верха горы, копали в снегу извилистые ходы или же прыгали с крыш сараев в сугробы, даже не понимая, что под снегом может много чего таиться опасного для нашей жизни или здоровья. Помню, мы с Игорем и другими пацанами пошли на солдатскую полосу препятствий прыгать в снег. Там стояла приличной высоты сколоченная вышка, вот оттуда и хотели сигать. Залез первым, прицелился и прыгнул. Надо сказать, приземлился в глубокий снег и по пояс ну очень удачно, когда под весёлые крики друганов выдрался из снега, то даже не шуточно испугался — приземлился буквально в десяти сантиметров от тонкой, но прочной жердины стоявшей под снегом строго вертикально. Ещё чуть-чуть и нанизался бы на неё. Смерть лёгким ветерком пронеслась мимо, а детский испуг уже через несколько минут просто улетучился. Но я получил хороший урок на всю жизнь. Хоть потом и прыгал всё равно, но уже с оглядкой и помня всегда про ту жердь.

Была у меня ещё одна увлекательная игра, в которую играл только один. Ещё на Вижаихе, а потом на Рассольной, зимой, я находил чистое снежное пространство с несколькими небольшими причудливыми бугорками, служившими для меня разнообразными целями. Набирал в кучу обледенелые снежные комки, стараясь брать одинакового размера с предназначением быть снарядами. И начинал, прицелившись, кидать в выбранные бугорки, обозначенные для меня как — пушки, пулемёты, танки или линии окопов, если на снегу образовывались линии. Мне очень нравилось, как вокруг импровизированных целей, когда ближе, когда дальше образовывались воображаемые воронки от снарядов и в эту игру мог играть часами, даже не подозревая, что когда — то, во взрослой жизни, стану профессиональным артиллеристом.

А вечерами, когда мы с Мишей укладывались вдвоём спать на диване, выключался свет и я начинал рассказывать младшему брату разные фантастические истории из жизни пацанов Рассольной.

— …… и вот Серёга Акишкин, вместе с Лёшкой Бессолицыным, Митька Лях тоже с ними был, стащили у своих отцов кучу капсюлей, две банки дымного пороха. А у солдат с нашей казармы утащили канистру бензина и решили всё это взорвать недалеко от посёлка, чтобы поглядеть какой получится взрыв. Всё сделали как надо и стали решать — Кто будет поджигать?

— Лёшка должен поджигать, потому что он больше всех стырит у отца капсюлей и пороха…, — авторитетно подсказывал брат.

— Ан нет…, — возражал я, — Лёшка как раз сказал, что это должен сделать Акишкин. Но пока они так решали, то не заметили, как Митька Лях достал из кармана спички, отцовскую папиросину и решил закурить. Но стоял рядом с кучей и как только он чиркнул спичкой, то всё это как — ДОЛБАНУЛО…, — последнее слово я неосторожно и громко выкрикнул в ночной темноте, отчего сразу со спальни родителей донёсся недовольный сонный голос матери.

— А ну тихо там… Спать быстро, полуночники. Нам завтра с отцом на работу….

И понизив голос, я продолжал: — Как взорвалось всё, как задымилось кругом, ни черта не видно. Кто-то в дыму вопит. А Митька Лях стоит, вылупив глаза, и смотрит испуганно в дым. А дым рассеялся и стоит около взрыва Серёга Акишкин рот разинув и без штанов… У него штаны взрывом унесло, а Лёшка Бессолицын бегает вокруг с обожжённой задницей и хлопает себя по дымящейся жопе и чего-то орёт…., — брат неосторожно громко заливается от смеха, представляя такую смешную детскую картину, а мы снова из спальни получаем родительский окрик. Притихнув, продолжаю рассказывать про дальнейшие весёлые приключения наших пацанов.

Да и сами шкодили не по делу и опасно. У отца был фотоаппарат, куча проявленных плёнок и решили мы с братом сделать дымовушку. Скрутили, свертели, завернули в золотинку от давно съеденного шоколада. И нет чтобы зажечь её на улице. Зажгли прямо в спальне родителей. Держал в руках Мишка, а я поджигал. Так она как пыханула, как задымила. Да так неожиданно, что мы, блин, испугались и в испуге кинули её на кровать родителей. Выскочили из спальни и закрыли дверь.

Что делать? Ведь сейчас пожар будет, а родителей дома нет. Через минуту приоткрыли дверь, а оттуда дым как повалил…. Дома был только дед, которого мы боялись. Но страх большого пожара пересилил и мы ломанулись в его каморку, где он спокойно читал книгу, даже не представляя, что сотворили внуки.

— Дед, горим…. В спальне…., — проорали мы в эту благостную каморку и деда как подорвало. Вскочил, побежал в комнату, нырнул в едкий и густой дым и через секунд тридцать выскочил оттуда с ватным одеялом в руках, с чёрным, тлеющим пятном прямо посередине и выбежал на улицу. Где и затоптал одеяло в снегу. Больше там ничего не пострадало, через пятнадцать минут дым через форточки выдуло на улицу, но остался стойкий запах горелого тряпья. А вечером мы от родителей получили хорошую трёпку.

Частыми гостями поселковая детвора была и в местной пожарке, которой заведовал добрый бесконвойник дядя Коля и он всегда встречал нас с радостью и грустью. Хоть он и был зеком, но пользовался за свой честный характер уважением у офицеров и остальных жителей посёлка. Да и попал он в лагерь по русской дурости из-за выпивки и всегда привечал нас, тоскуя по своим детям, оставленным им где-то далеко. В пожарке, вместе с дядей Колей проживала безропотная лошадь Машка, а также большой и умный пёс Шарик, любимец всего посёлка и он позволял нам играться с ним по всякому. Но один раз он меня хорошо тяпнул и за дело.

Одно время пристрастился его дразнить едой. Прохожу мимо пожарки и зову: — Шарик, Шарик… На…, на, на…., — и как только он радостно выскочит, виляя хвостом, я бегу к дому и маняще зову за собой. Пёс бежит, глотая на ходу слюну в предвкушении корочки хлеба или ещё чего-нибудь. А я забегу на крыльцо, посмеюсь и ухожу домой.

И вот один раз иду снова мимо пожарки, выбегает мне навстречу Шарик, повиливая хвостом, и когда хотел его погладить, он меня прилично цапнул за ляжку. Мол — так больше не делай. Всё. Больше никогда не дразнил собак — всё они понимают и помнят.

А вскоре дяде Коле выпала удача освободиться раньше срока. Это было где-то уже феврале. Я шёл по улице мимо клуба, стоявший по левую сторону от меня, а справа, через чистую снежную целину, шириной метров восемьдесят, уже шёл высокий и серый забор с вышками Зоны. Иду себе тихо, о чём-то по-детски мечтая, а тут справа до меня внезапно донеслись громкие и требовательные крики солдата с ближайшей вышки. Следом грянул выстрел, а потом короткая очередь. Я даже остановился на дороге в изумлении и тут вижу, как через забор, несмотря на колючую проволоку и стальную путаницу МЗП (малозаметное препятствие), шустро перебирается заключённый.

Солдат, как потом оказалось, сначала растерялся от такой наглости. Среди бела дня, прямо в десяти метрах от вышки, заключённый, без всякого сомнения и быстро преодолевает запретку, нагло лезет, ничего не боясь на трёхметровой высоты забор. Тут волей-неволей растеряешься, а потом согласно Устава караульной службы, предупредительный выстрел вверх — но…, заключённый продолжает совершать преступление, то есть побег. Следующая уже очередь в воздух в надежде, что тот всё-таки испугается и остановиться. Но нет, заключённый успешно преодолел все препятствия и когда солдат решил стрелять на поражение, то стрелять уже было нельзя. Зек находился в створе со мной и был большой риск попасть и в ребёнка. А я, разинув в изумлении рот и даже не испугавшись, лупал глазами на приближающегося заключённого, по малолетству не понимая, что тот мог меня взять в заложники. А уж как потом всё обернётся со мной…!?

Но заключённый, с сильно исхудавшим и пожелтелым лицом, шумно сипя горлом, наконец-то преодолел глубокую снежную целину, выбрался на дорогу рядом со мной и, наклонившись, опираясь руками на колени, тяжело дышал, исподлобья глядя на меня и решая про себя — Брать ребёнка в заложники или нет? А от вышки, от вахты у ворот Зоны, доносились предостерегающие крики дежурной охраны, вывалившей из караульного помещения.

А зек и сам всё решил — ребёнка не брать. Во-первых: он только свяжет его по рукам и замедлит уход от погони. Во-вторых: если возьмёт заложника, то когда его догонят и задержат — наверняка просто пристрелят…. И он, плюнув обильной жёлтой слюной на белый снег и вытерев рот правой рукой, в которой держал приличных размеров нож, побежал в сторону сопки, к тропинке, уходящей на 4ю плотину.

Через минуту ко мне подбежали солдаты, знавшие меня, и затормошили: — Борька, живой? Он тебя ножом не ударил?

Убедившись, что я целый и невредимый, оказавшийся среди них сержант, стал деятельно распоряжаться: — Вы двое по тропе за ним, а мы по дороге, попытаемся обогнать его и перерезать путь…

На выстрелы и крики из ворот пожарки, на наспех оседланной лошади Машке, выскочил дядя Коля и подскочил к нам: — Борька, нормально всё? — И не дождавшись ответа, но поняв по моему виду, что всё в порядке, прокричал с лошади сержанту, — пёхом не успеете, а я на лошади его там возьму…

И поскакал по дороге под одобрительный крик сержанта, который с остальными побежал вслед первых по тропе. И я, хоть и был пацаном, но понимал, что догнать беглеца можно было только на тропе.

Но дядя Коля на лошади и по дальней дороге, обогнал всех и в короткой схватке с вооружённым ножом беглецом, обезоружил его и скрутил.

Как показало последующее следствие, заключённый, которому оставалось до освобождения один год, проигрался в карты в пух и прах. И чтоб отыграться он поставил на кон жизнь одного из офицеров. И снова проиграл. Теперь он должен был убить начальника своего отряда, молодого старшего лейтенанта. С другой стороны, убивать офицера он тоже не хотел, понимая, что его тогда ждёт расстрельная статья. А по тогдашним зоновским законам, если он не «возьмёт» жизнь офицера, то тогда его «возьмут» на ножи. Исходя из этого, он решил поступить по другому. Подошёл к начальнику отряда и ничего не говоря изо всех сил ударил его по лицу. Естественно, за нападения на сотрудника колонии его посадили на целый месяц в штрафной изолятор, где он надеялся отсидеться и что-нибудь придумать. Но месяц прошёл, его выпустили и когда вернулся в отряд, ему сделали предъяву — или ты его сейчас, или мы тебя сегодня ночью. И у него не оставалось иного пути, как попытаться уйти в этот безумный побег, прекрасно понимая, что его всё равно поймают и вряд ли он сумеет далеко уйти.

Так всё и произошло. Отсидев в штрафном изоляторе положенный срок, его отправили в другой лагерь, автоматически прибавив за побег ещё три года отсидки. Но проблему этим не решили, а лишь отсрочили. Так что судьба его и в другом лагере будет незавидной. Рано или поздно ему предъявят за невыполненный долг и он снова встанет перед дилеммой — или быть убитым «своими» или убить самому.

А дядю Колю за активную помощь в поимке заключённого, досрочно освободили и через две недели он уехал к своей семье.

Через неделю отец повёл меня в Зону. Так уж получилось, одновременно у отца и у меня заболели зубы. У отца острой болью, у меня ноющей, тянувшей из моей детской душонки все силы. А у отца как будто острой иглой там ковыряли. Вот уж он намаялся бедняга. Лез от боли на стены, яростно матерился и протяжно выл. Хлестал стаканами водку. А один раз не выдержал, схватил ружьё, выскочил на крыльцо и с двенадцатиэтажным матом бабахнул в небо из обоих стволов. На всё это я смотрел тоскливыми глазами, не имея даже такой возможности излить свою боль. И вот в такой пиковый момент отец схватил меня за руку и потащил к врачу. Единственному медику на всю тайгу — капитану Акишкину. Уж какой он был военный медик и в какой специальности, я не знал. Не знал и армейской аксиомы, что — Военный медик во-первых не медик, а во-вторых не военный. Но на мой детский взгляд он был неплохим мужиком.

— Петя, ничего не знаю… Лечи нас, — и отец вытолкал меня вперёд.

Акишкин добродушно засмеялся: — Антоныч, тебе налью грамм 150 спирта. Больше у меня лекарств нет. Борьке наливать не буду….

Отец от безнадёги и боли тоскливо заматерился и горестно махнул рукой: — Петя, да не помогает мне спиртное…. Хотя, дай — намахну. А что тогда делать?

Дождавшись, когда отец продыхнётся от жгучего алкоголя, медицинский капитан предложил.

— Послушай, Антоныч, пошли в Зону, там у меня есть санитар и он лечит зеков своими псевдо народными методами, но эффективно лечит. Зубы тоже. Я стараюсь не вникать, но знаю — лечит один раз и на всю жизнь. Так что пошли туда.

Через пятнадцать минут я со страхом смотрел на звероподобного санитара, покрытого жёстким чёрным волосом, с толстыми и сильными пальцами, где тоже росли чёрные волосы. От этого зверского вида и от моего не шуточного испуга, зубную боль сняло мигом, а санитар глянул на меня и категорически заявил.

— Гражданин начальник, ребёнка лечить не буду.

— Да и хер с тобой…, — сочно и зло заявил отец, сдобрив свою тираду крепкими выражениями, — лечи, на хрен, тогда меня….

Я в испуге забился в дальний угол комнаты и оттуда наблюдал поднявшуюся лёгкую суматоху вокруг моего отца.

— Садитесь, гражданин начальник, — приглашающим жестом санитар показал на добротное кресло, стоявшее посередине помещения. Отец послушно сел, а санитар, порывшись в большом ящике, достал оттуда ремни и какие-то деревяшки.

— Что это такое? — Подозрительно и агрессивно спросил отец.

— Это распорки в рот. А то знаете, я иной раз не успевают пальцы изо рта убрать. А это ремни руки к подлокотникам привязывать. Тоже бывает и в рожу заедут, — Санитар уговаривающе помотал ремнями в воздухе, а отец снова, но уже тоскливо заматерился, объяснив матом, что он офицер и чекист и у него сильная воля. И пусть эта скотина не беспокоится за свои пальцы и рожу — всё будет целым.

Я давно забыл про зубную боль, со всё возрастающим интересом наблюдая это захватывающее зрелище, в котором отец, насмерть уцепившись руками за подлокотники, решительно скомандовал — Даваййййй…..!!!!!!

Санитар непонятно откуда, неуловимым движением, достал маленький пузырёк с тяжело колыхавшейся желтоватой жидкостью. В другой руке находилась пипетка, в которую он набрал жидкость из пузырька.

— Что это такое? — Вскинулся настороженно отец.

Санитар долгим и тяжёлым взглядом посмотрел на отца, вздохнул и сказал: — Гражданин начальник, вы пришли вылечиться от зубной боли. И я вас вылечу — раз и навсегда. Доверьтесь мне. А это моё лекарство.

Отец ещё сильнее сжал подлокотники, напрягся, закрыл глаза и обречённо прошептал: — Давай…., — после чего открыл рот, как говаривали в армии на ширину приклада. Причём, таких огромных автоматов, с такими прикладами, я ни до, ни после не видел.

Санитар осторожно засунул в открытую пасть пипетку и метко капнул в чёрное дупло больного зуба. Дальше всё происходило стремительно, бурно, шумно и захватывающе.

В тишине громко клацнули зубы и санитар еле успел выдернуть пальцы изо рта начальства. Пипетку тоже. Секундная пауза и отец, замычав от боли, взвился над креслом и так, не открыв глаза, кинулся вперёд и тут же крепко врезался в стену. От потери сознания его спасла гораздо большая боль и, не открывая глаз, отец стал бешено метаться по небольшой комнате, завалив в ней всё и чуть не затоптав санитара, капитана Акишкина, кресла, стол. А потом остановился посередь и оглушительно завыл, неистово мотая головой из стороны в сторону. Достигнув пика вой с оттенком откровенного удивления стал опускаться и через секунд двадцать совсем затих и тогда отец открыл глаза и ошеломлённо спросил: — Что это было?

— Я убил ваш зубной нерв, гражданин начальник.

Мне потом отец рассказывал: — Боря, я думал у меня во рту граната разорвалась. Так оглушающе больно было. А потом боль в несколько секунд исчезла….

Самое интересное потом было. Отец говорил, что в пипетке была концентрированная кислота и она убила не только зубной нерв, но и сам зуб. И через месяц он стал разрушаться и острыми краями резать язык и щёку. Тогда отец хватал напильник, засовывал его в рот и начинал растачивать острые края зуба, а мы в ужасе все разбегались от него. А он языком потрогает зуб и вновь начинал стачивать острые края….

А тут ещё влип в неприятную для меня историю с котёнком. В четвёртом классе, вместе с нами — Игорем, Верой и мной училась ещё одна девочка Лариса. И у неё был игривый молоденький кот, её любимчик. И вот каждый день, приходя в школу, она весело рассказывала про проделки своего любимца. А рассказывать она умела и мы, разинув рот, слушали про увлекательные шкоды кота. Училась она с нами последние дни, её родителей переводили в другой больший посёлок и вот как-то моя мама пошла к ним домой пообщаться. А я возьми и брякни: — Мам, они через несколько дней уезжают из посёлка. Купи у них кота. Он мне нравится….

Мама со смехом поделилась моей просьбой с подругой, а та рассказала дочери и на следующий день меня ждал позор. Блин… Ох уж Лариса и ехидно поиздевалась надо мной. А мне было стыдно. Мама поняла свою ошибку и чтобы загладить свой промах подарила нам с братом кошку Люську, но та была уже взрослой и совсем не хотела дружить с нами. Жила своей жизнью, не обращая на нас внимания.

Отдельным развлечением для всего населения посёлка были редкие киносеансы. Кинофильмы нам привозили один раз в две недели, а то и реже, и тогда весь посёлок от мала до велика собирался в маленьком клубе. Мы, детвора, прибегали туда задолго до сеанса и занимали места прямо на полу перед экраном и вовсю там веселились, боролись, шумно играли в разные игры, нетерпеливо ожидая, когда в клуб придут взрослые. А те не спешили и так как показ фильма было определённым значимым событием в размеренной поселковой жизни, то неторопливо собирались в клуб, как на праздничное мероприятие — на людей посмотреть, себя показать. Как-будто два часа тому назад они на работе не виделись. Но вот почти все взрослые в зале, строем приходят солдаты взвода, свободные от службы, и киномеханик, тоже из солдат начинает показывать кино.

На следующий день этот же фильм крутят второй раз, но уже без взрослых, только для солдат, кто был вчера на посту или дежурстве. Ну и мы тут уж обязательно, с не меньшим интересом смотрим второй раз фильм. Самое интересное начинается через несколько дней, когда фильм всеми просмотрен уже раз пять и тогда киномеханик запускает плёнку задом на перёд и тогда все укатываются от смеха, глядя, как валявшийся убитый белый вскакивал с земли или прыгал спиной назад и запрыгивал на крышу дома. И другие киношные, смешные моменты.

А тем временем детская жизнь шла полным ходом и в ходе тесной дружбы с Игорем Копытовым, я незаметно для себя влюбился в его сестру — Веру. Конечно, тогда это и в том плане не осознавал это, но всё больше и больше стало нравиться гулять с ней. Если её брат этого не замечал, то вот поселковые девчонки мигом подметили глубину нашей дружбы. А мы с удовольствием гуляли, лазали по сугробам, прыгали в снег со всего с чего можно, с наслаждением срывали с крыш и сосали сосульки. Помню, как мы набегавшись по окрестностям посёлка, шли вместе по улице, а навстречу попались Светка Ягодкина и Любка Удальцова и как они ехидно стали подкалывать нас. Особенно Любка. Но нам с Верой было по фиг и мы продолжали и дальше гулять только вдвоём.

Незаметно, в играх и в учёбе пролетела зима, в апреле начало активно таять, а в мае развезло все дороги на целых три недели и продукты, почту нам доставляли на вертолёте, который прилетал раз в неделю. Тяжёлое время было особенно для заключённых. Если на Вижаихе на работу в лес их доставляли по узкоколейке на поезде, то здесь бригады водили в лес пешком и за несколько километров. Утром уводили под конвоем двух, трёх часовых, а поздно вечером уставшие возвращались в Зону. Питание у заключённых было скудное, витаминов мало и в Зоне свирепствовала цинга, что приводило к частым смертям. Хоронили их тут же за посёлком. Небольшой могильный холмик и безымянный столбик над ним с несколькими цифрами — две последние цифры года и порядковый номер.

А весной, где-то в конце марта месяца заболел цингой и я. Опухли дёсны, зашатались зубы. Хорошо хоть ещё не выпадывали, но кушать уже не мог — было больно жевать. Мать всполошилась и позвала нашего зоновского врача капитана Акишкина. Он заглянул в мой широко открытый рот, оглянулся на мать: — Людмила, ложечку принеси чайную…., — а когда она принесла с силой провёл по моим дёснам, отчего я заревел в голос, так было больно. А Акишкин показал ложку полную гноя.

— Цинга… Ну…, пошли, Борька, к солдатам, — и повёл меня в солдатскую казарму, где меня и ещё двух пацанов прикрепили к солдатской кухне. И теперь мы на каждый приём пищи прибегали в казарму, где вместе с солдатами кушали в течении двух недель и выздоровели. Суть была в том, что старшиной усиленного взвода был старый и мудрый сверхсрочник, в молодости прошедший войну и много чего повидавший. Был с солдатами строгий, но справедливый. Хозяйственный…. Так вот он летом не жалел солдат. Приходит боец с дежурства, с караула или после конвоя и вместо отдыха вручает ему тару. Там в зависимости что надо принести, если грибы — то два ведра, если ягоды — трёхлитровую банку. На — и пока не принесёшь полные, в казарму не возвращайся. И зная его въедливый характер, солдат шёл в лес и приносил оттуда не просто грибы и ягоды, а уже почищенные и готовые к засолке или варке. Или же отправлял солдат на большой приказарменный огород, где в большом количестве росла капуста, лук, чеснок, укроп, в парниках огурцы и помидоры. Да тяжело солдатам было, но зато всю зиму они кушали соленья, салаты, чай пили с вареньем и их организм получал все витамины в необходимых количествах. Вот и мы две недели с удовольствием уплетали чеснок, солёные огурцы и квашенную капусту.

Ну, а весной все продукты нам доставляли вертолётом раз в неделю. Тут тоже были свои правила. На все наши лагеря в головном Управлении в Ныробе был только один вертолёт, который и доставлял всё необходимое, когда посёлки были отрезаны распутицей от остального мира. Причём, когда он прилетал, то не имел право сразу идти на посадку. Он должен был сделать один или два круга над посёлком и визуально определить — Всё ли в порядке в посёлке? Не восстала ли Зона и не захватила посёлок? И лишь, убедившись в нормальной ситуации, вертолёт снижался и садился на площадку, где уже ожидала разгрузочная бригада заключённых под охраной конвоя. И то, вертолёт лишь присаживался и бригада должна была в течение пяти минут выгрузить присланный груз, после чего тот сразу же улететь.

В мае устанавливались дороги и связь с Большой землёй восстанавливалась. А в конце мая подошла к концу и учёба в начальной школе. Я закончил 4ый класс и перешёл в 5ый. А ближайшая восьмилетняя школа в 12 километрах в посёлке Лопач, который был гораздо больше нашего и насчитывал порядка 450 жителей. На Рассольной было два парня и одна девочка, которые учились на Лопаче в разных классах. Так мой сосед Колька Абросимов заканчивал в этом году восьмилетку и каждый понедельник уезжал на Лопач учиться в восьмом классе. Он там и жил, родители за плату снимали комнату, В субботу после обеда попутным транспортом приезжал на Рассольную домой, а через сутки уезжал обратно туда, чтобы в понедельник утром идти в школу.

Такое по идее ожидало и меня и я даже не представлял, как это будет выглядеть в моём варианте. Хотя, по-честному, даже не задумался. Есть родители — пусть они и думают. А тут впереди целых три месяца, казавшемся вечностью, каникул и балдежа.

Но сразу, как у меня начались каникулы, случилась приятная неожиданность.

В прошлом году к нам в гости на Вижаиху приезжал дядя Юра, брат отца и этим летом наступила наша очередь на ответный визит.

Как мы ехали на машине с Рассольной до Ныроба, почти не помню. Запомнился только Ныробский аэропорт и то это было громко сказано — Аэропорт. Два серых, щитовых здания, битком набитых раздражёнными людьми, стрёкот самолётов, в основном АН-2 и ЯК-3 и большое зелено-травяное поле, куда они приземлялись или взлетали. Мы остались на улице, а отец ввинтился через толпу перед входом в здание, где размещалась касса и вынырнул оттуда через полчаса взмокший, растрёпанный, но довольный, держа в руках билеты на ближайший рейс. Ещё час сидения на чемоданах и из Перми прилетел самолёт, обратным рейсом забравший нашу семью. Я первый раз летел на самолёте, особо не боялся и как только зашли в крохотный салон на двенадцать человек, так сразу прилип к круглому иллюминатору и отлип от него только когда приземлились в аэропорту «Бахаревка» в Перми.

Я второй раз в жизни совершал такое большое путешествие. Первый раз это когда мы ехали из Белоруссии на Урал. Но там было, если так можно сказать, обычное путешествие на поезде, хоть и три дня, но размеренное движение и всё в одном вагоне. И мне было только 9 лет, когда ты пока только видишь, как меняются картинки перед твоими глазами и особо не задумываешься. А тут мне одиннадцать лет и что-то там уже «шурупил» в голове, жадно вбирая в себя впечатления от путешествия в неизведанную страну Киргизия, в неизвестный город Джалал — Абад, в ходе которого благодаря авиации стремительно менялось всё вокруг. Брату было шесть лет и он в этом возрасте больше полагался на маму и папу, созерцательно воспринимая всё вокруг как должное и послушно выполняя все команды родителей — Сиди вот здесь, Никуда не ходи. Кушай. Пошли, снова сиди…. И так далее.

Не успел я толком отойти от яркого впечатления от полёта на «кукурузнике», как уже мы сидели в такси и ехали на другой аэропорт с ничего не говорящим для меня и брату названием «Савино», откуда мы должны улететь в какой-то город Свердловск непонятно зачем.

Уже в полутьме мы высадились в «Савино», недалеко виднелся длинный забор, закрывающий стройку нового, наверняка в будущем красивого здания аэропорта и пока кассы временно располагались в пятиэтажном административном корпусе и естественно зала ожидания не было. Отец ушёл покупать билеты, что должно быть не совсем лёгким делом, так как вокруг входа в здание клубился многочисленный народ, тоже жаждущий улететь, но он был в форме, капитан и это тогда очень много значило. На улице быстро похолодало и стало совсем неуютно. И мы продрожали на холоде около часа, пока не появился отец с билетами. Посадка через час и сначала мы проходили регистрацию в тёплом помещении, где немного согрелись. Потом посадка в уже большой самолёт, сам полёт минут сорок пять и мы высадились в Свердловске в двенадцатом часу ночи. От возвратных холодов, какие бывают в начале лета на Урале было очень холодно и в здании аэропорта, куда зашли, тоже. Пристроившись в зале ожидания, где было чуть теплее чем на улице, мы совсем «повесили нос», а исчезнувший отец вернулся минут через десять и виновато сообщил, что самолёт на Ташкент будет только завтра в районе 7 часов вечера.

— Гена, сделай что-нибудь, мы ж тут к утру совсем замёрзнем, — жалобно попросила мать главу семейства. Отец озабоченно окинул нас взглядом и снова ушёл. Появился он минут через двадцать, мы к этому времени с братом прижались к матери с обоих сторон, пытаясь согреться, и стал нас активно тормошить.

— Люся, Борька, Мишка, ну-ка живо вставайте и пошли за мной…, — пока мы куда-то шли, через целую анфиладу залов аэропорта, отец рассказал матери, что мест в аэропортовской гостинице нет, но он снял столик в тёплом ресторане и там досидим до утра. Это наверно было действительно единственное тёплое место для пассажиров. Большой и светлый ресторан, наш круглый столик на четыре человека стоял в дальнем углу, как раз у выхода из кухни, откуда выходили официанты с едой и нас обдавало таким благостным теплом, да и вкусными запахами. Отец с матерью заказали еды, ну уж тут без водочки, конечно, не обошлось, на что мать поморщилась, но промолчала. А нам с братом тем более было «до лампочки». Главное — мы были в тепле, кушали горячую и вкусную еду, и вскоре нас с Мишкой совсем развезло. Ткнулись лицами в заботливо подсунутую матерью свёрнутую одежду и заснули.

Из-за неудобной позы, ресторанного гула, а частенько из-за приглушенного стенами рёва двигателей самолётов, я иной раз просыпался, подымал голову и обводил сонным и непонимающим взглядом большое помещение, спящего брата, уткнувшегося в колени матери. Маму, тоже спящую, но с запрокинутой головой на стену. Отец, задумчиво куривший Беломорину и как это не удивительно, но почти трезвого, хотя на столе стоял наполовину наполненный графинчик с водкой и под его спокойный голос: — Спи, Борька, всё нормально…, — я наверно со стуком ронял голову обратно на стол.

Проснулись мы все почти одновременно, если нашим детским организмам достаточно было только сладко потянуться и мы с братом сразу полезли руками к нескольким тонко нарезанным ломтикам колбасы. То вот отец и мама, посмеиваясь друг над другом, с кряхтеньем вставали со стульев. Мама слегка потягивалась, а отец, подрыгивая ногами в разные стороны, готов был приседать, только чтобы размяться, но смущался, поглядывая на других посетителей ресторана, которые были тоже примерно в таком же состоянии.

А те сами сконфуженно оглядывались кругом, так как сами таким образом ночь перебились в теплоте ресторана.

Вкусно и сытно позавтракав, мы покинул гостеприимное тепло и вернулись в зал ожидания, где было также холодно, как и когда мы прилетели. Вышли на улицу, где оказалось теплее, чем внутри. Да и солнце уже поднялось высоко и стало постепенно пригревать, обещая тёплую погоду. Мать с отцом посовещались немного и решили до самолёта на Ташкент, поехать в город, погулять там и посмотреть на Свердловск.

Сели в красивый автобус и через сорок минут оказались в центре города. Где гуляли там и по каким местам — не помню. Помню, только мать с отцом посадили нас с братом на сумки у красной кирпичной стены старого здания, а сами нырнули в большой, трёхэтажный магазин со странным названием — «Пассаж». И мы с Мишей сидели там около часа, ожидая родителей и разглядывая суетившийся вокруг нас местный люд. И сейчас, каждый раз пробегая мимо того места по своим делам, я почти всегда вспоминал себя в детстве. После длительной прогулки по городу, мы вернулись в аэропорт и оккупировали скамейку рядом с забором, за которым строился новый стеклянный аэропорт. Родители зачем-то ушли в само здание аэропорта, а мы с Мишей бегали и играли вокруг скамьи. Иногда забирались на её спинку и пытались заглянуть во внутрь строительной площадки. Тоже вот интересно, кто бы мне тогда сказал, что я через пятьдесят лет буду участвовать на этом месте в строительстве очередного, нового международного аэропорта.

К вечеру снова здорово похолодало и мы одели всё тёплое что у нас было, что впрочем нас не особо спасало и мы терпеливо ждали объявление посадки.

Но и в самолёте, пока пассажиры заполняли салон Ил-18, пока мы рулили на взлёт — было холодно. А как только взлетели, пошло благословенное тепло. Полёт, как объявил по связи командир корабля будет проходить на высоте в 10 000 метров, со скоростью 850 километров в час и продолжаться 3 часа 45 минут. И всё это время я проторчал у иллюминатора, сначала глядя на проплывающие внизу облака, а когда быстро стемнело на далёкие внизу россыпи огней.

Постепенно стало давить на уши, как объяснил отец, мы начинаем постепенно снижаться и у меня сначала заложило уши, а потом появилась сильная боль. Я чуть не заревел, так больно было и отец с матерью стали наперебой мне советывать: — Глотай…, сильно глотай… — я старался, но не знал, как так глотать, а боль становилась всё острее и сильнее. Мои страданья заметила стюардесса и быстро принесла мне целую горсть сосательных конфет: — Соси, мальчик, и сильно глотай…, — вот тогда у меня всё получилось и я сразу успокоился. А Миша проснулся только перед самой посадкой, когда в салоне громко засмеялись над объявлением командира самолёта: — …. Мы приземляемся в аэропорту города Ташкент, за бортом самолёта +28 градусов тепла…, — все смеялись помня, что всего чуть более три часа назад мы дрызжали, по другому просто не скажешь, от холода и не могли поверить, что где-то может быть тепло.

Но тепло было и не просто тепло, а душное тепло нас объяло, когда мы вышли на поданный к самолёту трап. Это приятное тепло поражало всех пассажиров, выходящих из самолёта, тем более что все были одеты по тёплому — в свитерах, в пальто и плащах, и тёплой обуви, а кругом ходили люди в лёгких брючках и в рубашках с короткими рукавами.

Пока высаживались, в автобусе ехали к зданию аэровокзала, получали багаж, мы все взопрели. Вышли из здания и, прикрываясь киоском «Союзпечать», быстро разоблачились до лёгкой одежды. Отец убежал разбираться — Как и где переночевать? Но вернулся буквально минут через пять с пожилой, приятного вида женщиной узбечкой.

— Быстро подымаемся и идём ночевать…

— Да… да… Тут совсем рядом…, — поддакивала женщина.

Мы пошли за ней в ночь, заполненную незнакомыми, но приятными запахами и через минут пять ходьбы уже шли по узким улочкам частного сектора. Ещё пять минут, женщина открыла деревянную калитку в глинобитной стене и мы оказались в чисто прибранном большом дворе, обильно увитым виноградом. Мы с братом, уставшие и сонные, сели на скамейку, а отец с матерью стали помогать хозяйке расстилать на большом деревянном помосте матрац, простыни, куда и брыкнулись с братом, мигом отключившись. Ночью проснулся, оглядел приятный двор, свисающие гроздья винограда, спящих рядом брата, маму, отца, счастливо вздохнул и снова заснул спокойным сном.

Пробуждение было тоже приятное. Тепло, светит ласковое, утреннее солнышко, запуская к нам свои лучики через густую листву. Мама с отцом уже поднялись и помогают хозяйке накрыть стол для завтрака. Вкусный завтрак с чаепитием, после чего, тепло распрощавшись с хозяявами гостеприимного дома, мы спокойно идём на недалёкий аэропорт, где нас ждало жестокое разочарование. Оказывается, на сегодня авиарейсов на Джалал-Абад нет. Только завтра.

Отец долго выдыхал из себя воздух, терпел изо всех сил, чтоб не матернуться, но всё-таки сдался и крепко руганулся от того, что ещё сутки надо торчать в Ташкенте. Прогулочным шагом, особо не веря в удачу, дошли до аэропортовской гостинице, где к удивлению родителей оказался свободный номер, который мы тут же взяли и, повеселевшие родители, после того как мы заселились туда, решили рвануть в центр Ташкента и погулять там. Быстренько переоделись в лёгкую одежду и в часов 10 поехали в город. Надо сказать, это был 66 год, год землетрясения в Ташкенте, когда старые окраины города были разрушены напрочь. Но когда мы ехали по современному центру столицы Узбекистана, то видели всего несколько полуразрушенных домов. Сама прогулка по городу почти не запомнилась, кроме комичного случая в самом начале. Мы зашли в центральный универмаг, быстро купили мне новенькие брюки. Я их тут же одел, а старые положили в сумку. Вышли на улицу и решили полакомиться мороженным. Всё было бы ничего, но родители не учли, что уже к половине двенадцатого установилась для нас непомерная жара и купленное нам с братом мороженное мигом растаяло в наших ручонках и мороженое стекло липким месивом на наши штаны, в том числе и на мои новенькие брюки. Надо было видеть лица родителей, когда отцу хотелось нас обматерить за бестолковость, но не мог по причине многолюдства и он только корчил нам с братом зверские рожи, мать тихо ругалась на нас, пытаясь стереть это с наших штанов, но ещё больше только размазывая. А мы стояли с Мишей, растопырив липкие ладони и боясь пошевелиться, только бы не вызвать очередной гнев мамы с папой.

Приведя немного нас в порядок и погуляв недолго, родители от жары тоже устали и мы скоренько вернулись в номер. Мать нас сразу раздела и пошла стирать всё испачканное в ванную. Отец ушёл на аэропорт прикинуть варианты уже на обратный путь. Ну… а мы с братом пошли кататься на лифте, который видели впервые в жизни. Сначала проехали вниз, в холл, потом поднялись на верх и вышли на плоскую крышу, откуда минут двадцать наблюдали за активной жизнью Ташкентского аэропорта, погуляли немного ещё по гостинице и вернулись в номер. Мать уже всё постирала и теперь наша одежда сушилась на подоконнике, где и она сама сидела. Мы тоже присели рядом и притихли под её ласковыми руками. Впрочем, такая идиллия длилась недолго. До тех пор, пока не увидели отца, бегущего внизу бешенным галопом в сторону гостиницы. Он тоже увидел нас в окне и сильно замахал руками, о чём-то сигнализируя и мы ему в ответ приветственно махали руками, на что он ещё больше прибавил в беге и исчез из нашего вида. Правда, уже минуты через две он ворвался в номер и зло стал нас подгонять: — Быстро ноги в руки, Люся собирай вещи. У нас самолёт через двадцать пять минут… А я вниз, рассчитываться за номер.

То что обычно делается за 2 часа обычной жизни, было утолчено за двадцать минут, а ещё через пять минут мы летели в самолёте на Ош. Оказывается, город Ош находился от Джалал-Абада по прямой в 49 километрах, а по трассе 100. Мы туда прилетаем, садимся на автобус и вечером этого же дня приезжаем в Джалал-Абад. Да и сам полёт до Оша, над красивыми горами, прошёл за 45 минут. Приземлились, на такси быстро доехали до автовокзала, сели в голубенький автобус ПАЗ и поехали по горной, но хорошо асфальтированной дороге. Дорога вилась по кручам, иной раз над глубокими пропастями, по крутым серпантинам и мы с братом с великим любопытством обозревали красоты Памира, а мама всю дорогу боялась и ехала с закрытыми глазами. Так что отцу не довелось полюбоваться красотами за окном. Он всю дорогу держал маму за руку и успокаивал её.

На одной из остановок в очередном кишлаке, в автобус заскочили шустрые киргинизята с двумя вёдрами холодного чая и пассажиры, которые в основном были киргизами с удовольствием потянулись к пацанам, протягивая по 10 копеек. А почерневшие малолетние продавцы проворно черпали кружками чай и протягивали жаждущим. Потянулись и мы, но тут мама наотрез отказалась пить этот чай. Отец с недоумением посмотрел на неё, а та горячо зашептала, указывая на то, что мы сами не увидели: — Гена, посмотри на кружки и их руки…, — мы поглядели и точно. Руки были грязные и в цыпках, да и сами пацаны не блистали чистотой и у каждого под носом висело по добротной, зелёной сопле. Да и кружки явно не мылись непонятно сколько дней и сколько и каких ртов хлебало из них, тоже было неизвестно. Мы были простыми русскими и сами могли есть и пить, даже где-то закрыв на санитарию глаза, но тут был явный перебор. И когда пацаны протянули холодный чай и нам, мы дружно закивали головами, отказываясь, хоть и очень хотелось пить.

В Джалал-Абад приехали вечером, уже в сумерки. На автовокзале нас встретил дядя Юра, радостно обнялись и мы поехали к ним домой, где познакомились с женой дяди Юры и двоюродным братом Генкой, которому шёл пятый год и пацан оказался шустрым.

После всех ахов и охов, взрослые быстро привели себя в порядок и дружно сели за стол, старшие стали выпивать и общаться, а мы, быстро похватав со стола колбасы, стали общаться с Генкой, который стал хвастать своими игрушками. Это больше интересовало младшего брата, а я вдруг почувствовал себя уставшим и мама быстро уложила меня спать. От обилия впечатлений за такой насыщенный день, вырубился сразу и спал всю ночь без продыха.

Проснулся утром часов восемь. Сегодня было воскресенье, выходной день, и мама с женой дяди Юры, Миша и Гена спали, зато дядя Юра и отец тихо выпивали на кухне, куда пришёл попить воды. Меня тут же накормили и я, довольный жизнью, пошёл на улицу знакомиться с обстановкой.

Почти 9 часов утра, заасфальтированный двор находился в тени прохлады четырёхэтажного дома. Двор скучный, ничего на нём кроме узкой полоски асфальта и бетонного забора напротив дома не было, но зато, на той стороне улицы, за зеленью приличного сквера, располагался местный аэропорт. А вот это уже интересно и надо его обследовать, чтобы потом перед Мишкой и Генкой похвастаться с важным превосходством. Прошлёпал босыми ногами по прохладному дворовому асфальту и вышел к улице, за которой и находился аэропорт. Бросил мимолётный взгляд на пустую улицу, на придорожную канаву, наполненную водой из близкого арыка, который видел из окна вчера вечером. Смело направился через асфальт и только на середине улицы почувствовал сильную боль, идущую в ноги снизу. С недоумённым испугом опустил глаза и моментально понял причину — это тебе не Урал, а это юг, юг Киргизии и уже в 9 часов утра солнце раскалило асфальт до раскалённой сковородки. Кинул затравленный взгляд на аэропорт, понимая, что туда сейчас я не успею перебежать дорогу и останусь с сильнейшими ожогами подошв. Высоко подпрыгнул, взвизгнул и в два прыжка вернулся обратно, с разбегу прыгнув в прохладную воду придорожной канавы.

Это было первое потрясение от юга. Второе, когда мы двумя семьями пошли на городской рынок и я увидел плодовые деревья, свободно растущие на улице и обильно увешанные фруктами, которые мы видим на Урале и имеем возможность купить их только один раз в году, когда это нам привезут на грузовике. А городской рынок, просто убил меня пестротой красок, горами арбузов, дынь, крупных помидор, яблоки, груши, сливы и обилием восточных сладостей. А когда я услышал, что здоровый арбуз стоит всего 3 копейки…. И это можно есть без всякого предела…!!!! Вот такой был мой первый день в гостях.

Конечно, после обеда уже в сандалиях я сбегал с Мишкой и Генкой на аэропорт, который на последующие две недели пребывания в Джалал-Абаде стал моим любимым местом время препровождения. Купались мы в стремительно несущем свои мутные воды в арыке в пятидесяти метрах от нашего дома, где один раз столкнулся с местными киргизскими пацанами моего возраста и это знакомство мне очень не понравилось. Во-первых: их была толпа и они на этом фоне, выделываясь друг перед другом, пытались «нагнуть» меня. Правда, до драки или вернее избиения меня, дело не дошло. Да и я не поддался на провокации. И что ещё неприятно и удивительно для нашего возраста поразило — они были сексуально развращены. И если бы я спасовал перед их многолюдством, думаю, что меня бы «опустили» прямо там на берегу не ради секса, а только для их потехи.

Но, слава богу, я был нормальным пацаном и не показал свою слабость или страх и те разочарованно отвалили от меня. Но после этого был уже насторожен и смотрел за своим братом, чтоб он всегда был рядом и старался не шастать в отдалённых местах, где не было взрослых.

А в остальном всё было прекрасно. Красивая местность, где город находился в огромной котловине или долине. Высокие и красивые горы за аэропортом, которые казались — вот совсем рядом, в каких-то двух километрах. Один раз я решил сбегать туда, к подножью, но уже через час отважной ходьбы вынужден был завернуть обратно, а горы лишь на чуть-чуть приблизились. Игры с братом в аэропорту, окружённом большим и тенистым сквером. Аэропорт принимал каждый день по несколько рейсов красивых ИЛ-14 из столицы Киргизии и Ташкента и я, зная расписание прилёта, вместе с братом бегал к прилёту каждого рейса. А в воскресенье аэропорт не работал и тогда на лётном поле, прямо перед небольшим зданием аэровокзала, местный клуб авиамоделистов устраивал показные выступление и мы завороженно внимали рёву двигателей маленьких самолётиков и их пируэтам в воздухе.

Запомнилась воскресная поездка двумя семьями на местный курорт, располагавшийся на противоположной стороне города на высоких холмах. Приехали, поднялись чуть выше самого санатория и расположились в тени деревьев чуть ниже вершины холма. И вроде бы всё нормально. Расстелили пару одеял, выставили разнообразную снедь, дядя Юра с отцом выпили, мама и жена дяди Юры пригубили. Мы как оглашённые носились по склону холма с многочисленными дырками, а чуть ниже нас проходила чистенькая асфальтированная дорожка по которой гуляли многочисленные отдыхающие из санатория, с любопытством поглядывая на нас.

Вскоре к нам поднялся один из них и попросил перейти на другое место, так как мы расположились на склоне, где всё было в змеиных норах. Чёрт побери! Родители спешно собрались и переместились дальше. Обследовали новое место, вроде бы всё в порядке и вновь разместились. Но уже через полчаса, хорошо поддатые дядя Юра и отец, устроили охоту на змей и словили здоровенную змею длиной в два метра. Она злобно шипела, разевала пасть с острыми и загнутыми зубами, яростно извивалась всем своим сильным и гибким телом. Отец гордо её держал за шею и совал её мне: — Потрогай, Борька, её… Потрогай…, — а я был в полуобморочном состоянии от испуга и отбегал от отца подальше. Побаловшись со змеёй, отец отпустил её и надо бы было перейти снова на более безопасное место, но отец и дядя Юра были уже хорошо датые и им было плевать на змей и на всё остальное. А мы, пацаны были увлечены другим, каждые пятнадцать минут бегали к небольшому фонтанчику минеральной воды. Во что было интересно — её можно было не только пить. Самое занятное, когда умываешь руки, лицо или другие части тела, то кожа прямо у тебя на глазах размягчалась, становясь бархатной. Правда, этот эффект длился минут десять и мы вновь бежали к источнику, мыли руки и как зачарованные смотрели на изменения кожи рук на наших глазах.

Две недели в гостях пролетели быстро и мы рано утром уже с аэропорта Джалал-Абада улетели на Ташкент, там практически сразу пересели на самолёт до Свердловска и на следующий день, под вечер, уставшие, но довольные приехали на Рассольную. И вроде бы мы отсутствовали всего в общей сложности три недели с дорогой, но все взрослые удивлялись как мы, дети, изменились за это короткое время — вытянулись, загорелые, поправившиеся, ну и общий здоровый вид. А что они хотели, когда мы с братом всё это время просто обжирались фруктами и овощами, которые все остальные жители северного Урала увидят лишь через два месяца и то один раз. И таковы были реалия нашей уральской жизни.

Уезжали мы в Киргизию в самом начале июня и лето в это время, на севере Урала, было капризным с неустойчивой погодой и все климатические качели возвратных холодов, периодических дождей, мы как раз пропустили и вернулись в самое начало климатического лета, в которое я с братом окунулись без оглядки.

На следующее утро после завтрака, выскочили с Мишей на крыльцо, а там сосед Колька Абросимов, сопя от усердия, прилаживает к крыльцу тонкую металлическую трубку.

— Чё, Колька, делаешь?

— Счас, стрелять будем…, — Колька продолжал возиться с трубкой, искоса поглядывая на стоявшую у поленницы тумбочку, — вот и по ней стрелять будем.

Важничая перед нами, вылупившими глаза от удивления, пояснил Колька, закончив возиться с трубкой, прижав её ногой к половице крыльца. Подправил немного, нацеливая на тумбочку стоявшую в пяти метрах, достал из кармана горсть мелкокалиберных патронов и один из них вставил в трубку, которая диаметром оказалась точь в точь в калибр патрона.

— Смотрите, пацаны, и учитесь пока я живой…, — самодовольно процедил сосед и молотком ударил по капсюлю. Прозвучал громкий выстрел и свинцовая пуля попала в поленницу.

— Счас подправим, — Колька нагнулся, подправил рукой трубку, вновь её прижал к половице, вставил патрон и ударил молотком по капсюлю. Выстрел и пуля попала в старенькую тумбочку.

Ещё один выстрел и ещё одна дырка в тумбочке. Колька раз за разом стрелял, выделываясь перед нами, а мы с Мишей каждый раз носились к тумбочке и восхищённо смотрели на щелястые пулевые дырки.

На выстрелы прибежал Игорь Копытов с ведром. Он как раз шёл за водой и услышал стрельбу и примчался, сгорая от любопытства. Следом за ним нарисовался Митька Лях. А вскоре патроны у Кольки закончились и он скрылся в доме, а у нас, глядя на ведро в руках Игоря, появилась новая идея и мы тут же решили идти на речушку, но не там где обычно воду берут, а совершенно в другое, дальнее и за посёлком. Нужно было проверить — насколько долго мы можем продержаться под водой если нырнуть в воду с ведром на голове? Вода уже хорошо прогрелась и мы по очереди надевали на голову ведро, залазили в зеленоватую и прозрачную воду в небольшой заводи и приседали, насколько это было возможно глубоко, держа голову в воздушном пузыре и громко считали секунды. Потом лежали на траве греясь в лучах жаркого солнца и горячо обсуждали прочитанную детскую книгу про войну. Там один пионер оказался в оккупации под немцами. И вот он узнал от своей бабушки, что если в такую-то ночь, когда цветёт папоротник, пойти в лес, найти цветущий папоротник, съесть его цветок, то станешь невидимым. И вот этот пионер пошёл в лес и съел цветок папоротника и стал невидимым. После этого он, пользуясь своей невидимостью, стал успешно воевать с фашистами и здорово помогать партизанам.

Вот мы и азартно обсуждали эту книгу и мечтали тоже стать невидимками и хохмить над взрослыми. Лежали и придумывали разные смешные проделки и тут же смеялись сами над этими выдумками, пока Митька Лях не предложил: — А чё…, пойдёмте на горку, там папоротник как раз цветёт и попробуем. А вдруг у нас получиться…?

А что!? Мы загорелись новой идеей и, быстро одевшись, помчались на гору. И после недолгих поисков уткнулись в заросли молодых папоротников. Конечно, они не цвели и мы подняли Митьку на смех. Посмеявшись, всё-таки решили ради эксперимента съесть по листочку ярко зелёного папоротника.

С серьёзным лицом первым зажевал Игорь, проглотил и сразу спросил, ехидно хихикая: — Ну? Что? Видите меня?

Я весело подмигнул Митьке, а Мишке из-за спины показал кулак и, вытаращив в удивлении глаза, восхищённо затараторил: — Игорь, ёлки-палки, ты стал прозрачней… Но не совсем…, — и захлопал руками по бокам, буйно выражая своё изумлении. Митька тоже в деланном обалдении орал: — Игорь, я сквозь тебя ёлку вижу. Но не резко…

— Да ладно вам врать, — Игорь протянул к нам свои руки, — я же вижу свои руки и себя. Вон нога, — и он вытянул исцарапанную ногу в разбитой сандалине.

— Правильно, — для убедительности я ещё больше выпучил глаза, — ты и должен себя видеть. А как ты пистолет в руку возьмёшь, если свои руки видеть не будешь. Но пока ты полупрозрачный. Тебе надо ещё папоротника съесть. Целый лист…

Игорь недоверчиво смотрел на нас и хотел бы верить, но и не хотел выглядеть дураком, над которым потом все будут смеяться. Поэтому повернулся к моему брату: — Мишка, ты меня видишь?

А брат, которому шёл седьмой год, сам поверил нам, видя наше убедительное враньё и, сорвав лист папоротника, усиленно жевал и невнятно заявил: — Я тоже хочу быть таким же невидимым как ты.

Вот ему Игорь поверил, поспешно сорвал лист и стал быстро-быстро жевать, проглотил и, не успев спросить у нас каков сейчас результат, как я испуганно заорал.

— Игорь, Игорь… Ты куда пропал…? Я тебя совсем не вижу. Получилось что ли? Я тоже сейчас папоротник съем…

Мне вторил Митька, еле сдерживаясь от смеха. Вдобавок он растопырил в стороны руки и стал ходить кругами вокруг нас, как будто ищет Игоря, зовя того: — Игорь, Игорь…, ты хоть откликнись…

Игорь недоверчиво уставился на нас и неуверенно произнёс: — Ээээ…, вы чё? Да ну…, не врите….

Я вращал глазами по сторонам и кричал в пустоту: — Игорь, Игорь, да чё нам врать!? Ты точно пропал…. Голос слышим, а вот тебя не видим…. Ай нет…., что-то вижу, — сильно прищурился и стал смотреть намного левее Игоря, а потом уверенно ткнул рукой, — вон…, вон вижу… Что-то…

А Митька продолжал с разведёнными руками бродить вокруг нас негромко бормоча: — Не вижу, совсем не вижу….

Сбоку меня дёргал ошалевший Мишка и всё спрашивал: — Борька…! Так мне может больше съесть? А чего я его вижу…?

И тут я не выдержал и засмеялся, залился смехом и Митька, а Игорь с возмущённым криком кинулся на нас, поняв, как его подкололи, Мы брызнули в разные стороны и, весело крича помчались в верх по склону на вершину холма, где нас слегка полил летний, тёплый дождик из небольшой тучки.

— Смотрите, смотрите, — закричал брат и мы остановились, увидев на недалёкой соседней сопке двойную яркую радугу, — побежали, быстрей и окунёмся в неё.

Рванули с места и ломанулись изо всех сил, но вбежав на сопку, огорчились. Радуга пока мы бежали, переместилась дальше и теперь дразнила нас из лощины в трёхстах метрах. Помчались туда и опять не успели. Что за чёрт! Яркая и цветастая радуга ласково лучилась известными каждому ребёнку цветами — «Каждый Охотник Желает Знает Где Сидит Фазан». Но и там её не оказалось, когда мы примчались туда, высунув язык. Поняв, что с радугой у нас ничего не получиться, устало побрели в сторону посёлка. Но усталость мигом пропала, когда на нашем холме мы увидели Лёшку Бессолицына.

— Пацаны, а я стырил у отца капсюли. Пошли ими стрелять…, — возбуждённо встретил нас Лёшка.

Мы дружно рассмеялись и посочувствовали младшему товарищу: — Ох и попадёт тебе, Лёха, от отца.

— Нееее…, — Лёшка была сама жизнерадостность, — там у него целая большая коробка и всего до фига. Неее…., не заметит…, — беззаботно махнул рукой товарищ.

Что ж, если Лёшка не боится, то нам то чего!? Тем более что в руках он держал молоток, а уж подходящих камней кругом было дополна. Первая очередь стрелять пистоном досталась мне. Я аккуратно положил на серую вершину обкатанного булыжника маленький капсюль, прицелился и с силой опустил молоток на желтовато-золотистую капельку. Грянул громкий выстрел и одновременно с ним громко вскричал от боли и я. Уронил молоток и заскакал на одной ноге, ухватившись руками за колено другую, под испуганными взглядами товарищей.

Поскакав немного на одной ноге и шипя от боли, наконец-то остановился и меня сразу обступили друзья. Бережно поставил ногу на маленький пенёк, осторожно убрал руки и увидел на штанине крохотную дырочку, слегка пропитанную кровью.

— Иеэххх…, — горестно вздохнул и стал осторожно заворачивать штанину к верху. Сначала показалась тоненькая струйка крови, вяло текущая вниз. А потом и сама малюсенькая ранка, сочащийся кровью.

— Ух ты куда капсюль попал…, — восхитился Лёшка.

— Неее…, — Игорь с Митькой нагнулись к ране и разглядывали её, а Мишка толпился сзади них и заглядывал через плечи, уважительно поглядывая то на ранку, то на меня, — если бы капсюль прилетел, то там больше рана была. Да и вон он расплющенный валяется.

Игорь взял в руки маленький, жёлтенький блинчик, поглядел и сунул его мне: — Смотри, там от взрывчика оторвало кусочек и он тебе туда прилетел. Больно? — спросил он участливо.

Я прислушался к себе и отрицательно затряс головой: — Не…, — снял ногу с пенька и наступил на неё, тут же ойкнув.

— Больно, когда коленом шевелишь…

Игорь снова нагнулся к ранке, внимательно вгляделся, пощупал под моё болезненное подвывание и уверенно констатировал: — Там чё-то есть, наверно вот тот осколок и его надо выковыривать… У меня как раз булавка есть. — Игорь задрал рубаху, чуть приспустил шаровары и вытащил булавку, которая стягивали на детских худеньких бёдрах синие линялые трусы.

— На…, доставай осколок, — протянул он булавку и я, подражая отцу, неумело матюкнулся, облизал языком острие булавки и смело сунул его в ранку. Даже зажмурился в ожидании боли, но она хоть и была, но не такая болючая, да и острие булавки сразу упёрся в осколок. Он, слава богу, лишь только пробил кожу и пустил кровь. Так что, ещё раз ойкнув, я долго зашипел и достал острый осколочек, гордо показав сгрудившимся вокруг меня друзьям, тут же разными возгласами воздавшие мне уважение.

Ну… а дальше…, пока мы не расстреляли все капсюля, никто даже не помышлял о возвращении в посёлок. А потом подошло время обеда, наши желудки требовательно заурчали и мы быстренько разбежались по домам, где нас встретили вкусные запахи.

У отца отпуск кончался через несколько дней, а у мамы завтра и на обед приготовила наваристый борщ, который мы с братом никогда не ели. Это в основном была пища отца и деда. А вот горячая тушёная картошка с большими кусками мяса, это уже наше с Мишей еда. Да ещё когда запиваешь холодненьким молоком из подвала… Тут ещё и добавки попросишь.

После обеда, довольный, сразу вывалил на улицу продолжать гулянку и сразу уткнулся в унылого Игоря, бредущего в мою сторону: — Боря, а где мы ведро потеряли?

— Какое ведро?

— Меня ведь за водой послали, а я как выстрелы услышал и прибежал к вам….

— Ааааа, вспомнил. Мы ведь потом с ним пошли на речку и ныряли…

— Да помню я… Я уже туда сбегал. Нет его там, — хмуро прояснил товарищ и добавил, — вот на папоротник бегали, вот тут я не помню — ведро было с нами или нет?

Этого я тоже не помню, но это вроде бы помнил брат, вышедший к нам, и мы помчались на сопку, где ели папоротник. Но там ведра тоже не было. После часа активных, но бесплодных поисков, в ходе коих Игорь всё больше мрачнел, предполагая приличную трёпку от матери за утерянное ведро. Мы вернулись в посёлок и, уже подходя к своему дому и смирившись с наказанием, он вдруг с радостным воплем стукнул себя в лоб: — Вспомнил. Вот дурак-то. Я ж его на речке закинул в кусты.

И мы ломанулись на наше место и точно, глубоко в кустах валялось искомое ведро. Счастливый Игорь тут же набрал полное ведро воды и чуть ли не бегом помчался домой, чтобы с порога, по-детски и непосредственно заявить: — Мама, я ведь воды принёс… И вот ведро, — хотя эту воду нужно было принести ещё 6 часов тому назад.

Около школы в это время собралась чуть ли не вся детвора посёлка и мы органически влились в веселье. Сначала с громкими криками бегали друг за другом, хватали и дёргали девчонок за волосы и те пронзительно взвизгивали, но не от обиды, а из-за охватившего всех веселья. Набегавшись, решили поиграть в прятки.

— Один, два, три…, — наперебой засчитали девчонки, чья первая очередь была искать нас, пацанов, — …девять, десять. Кто не спрятались — мы не виноваты.

Я в это время пометался вокруг небольшого зданьица школы, пытаясь придумать куда спрятаться. Мы, девчонки и пацаны, знали все укромные уголки и хорошо спрятаться было проблематично. Побегал, посовался в разные места, уже кстати занятые и на меня оттуда шикали, чтоб я умотал в другое место. Сгоряча забежал в высокую деревянную уборную и затравленно огляделся. Тут не спрячешься. Всё маленькое. Развернулся, чтобы выскочить на улицу и боковым зрением зацепился за деревянную стенку, по которой на высоте более полутора метров шла поперечная доска, скрепляющая боковые стенки, а выше ещё одна доска, но уже над дверью и там до крыши было сантиметров 60 свободного пространства. А с улицы уже неслось — «Кто не спрятался, мы не виноваты». Кошкой взлетел на поперечную доску, потом обоими ногами на доску над дверью, чуть растопырившись, удобно упёрся руками уже в крышу и, согнувшись под потолком, практически повис над входной дверью. И если кто заходит и не подымает голову, то меня никогда не заметит. Взрослый — Да. А вот ребёнок, да небольшого нашего роста, если не подымет голову к потолку — никогда.

Я уже в таком, вполне удобном положении, хоть и расшеперившись, находился пять минут, за которые с радостным визгом все были найдены и теперь девчонки искали меня. Проверили все известные места и не нашли. Открыли дверь туалета, глянули… А что тут глядеть — никого.

— Да он наверно домой убежал и теперь хихикает, глядя на нас из окна…, — голоса постепенно удалялись, а я давился от смеха, слушая разные версии.

— О-ля-ля…, — закричал глухо, когда голоса друзей почти стихли, заворачивая за угол школы. Послышался дробный, возвращающийся топот ног и все снова заклубились рядом с уборной.

— Отсюда он кричал, отсюда…., — опять заглянули в уборную, побегали кругом и через некоторое время Светка Ягодкина скомандовала моему брату.

— Иди, Мишка, домой и посмотри — Там он или нет?

Но ей тут же возразил Митька Лях: — Да не… Тут он должен быть…, — и голоса вновь стали удаляться.

Дождавшись, когда они отойдут подальше, соскочил со своего места и выскочил из уборной: — А вот и я…, — крикнул им в спину и расхохотался.

— Борька, ты где прятался? — Обступили кругом удивлённые друзья и подруги.

— Ха… ха…, — самодовольно хохотнул на все вопросы, — такое место нашёл, что вы меня ни в жизнь не найдёте. Могу поспорить….

Минут пять мы галдели, спорили и решили — я один прячусь, а они меня все ищут. Поспорили на щелбаны — если они меня не находят, я им по пять щелбанов в лоб заряжаю. Ну, а если находят — то каждый мне по два щелбана. Только попросил одну минуту времени.

Минута прошла, я удобно устроился на своём новом месте и все участвующие в игре стали меня азартно искать. Ну и, конечно, не смогли найти, хотя раза два заглядывали в уборную.

— Ну…, что вы? Мне уже надоело сидеть и ждать вас, — обиженным тоном заявил я, вырулив из-за угла школы.

— Ничего себе!? — На меня снова вытаращились изумлённые глаза.

— Ладно, ладно. Лбы подставляйте, — я каждому навесил, как и договорились по пять щелбанов. Пацанам изо всех сил, девчонкам полегче, хоть они и пищали для виду. И предложил ещё одну попытку найти меня.

Лёшка Бессолицын почесал лоб и хмуро согласился: — Давай. Ну, Борька, смотри. Уж я такие тебе щелбаны отвешу….

Перешарив всё вокруг уборной, Лёшка и Митька зашли во внутрь, оглядели всё кругом, не догадавшись поднять голову вверх, где я висел как паук.

— Остаётся только одно место. В очко он залез…, — рассудил Лёшка и намекающе глянул на Митьку.

— Да ты дурак что ли…, — возмутился Митька, мигом понявший посыл товарища, — не …., я туда не полезу. Да и ерунда это. От него ведь не пахнет гавном.

Митька замолчал, посмотрел на очко и радостно воскликнул: — Лёха…, глянь… Да и дырка маленькая. Я то туда с трудом пролезу, а Борька здоровше меня.

Я висел над ними и еле держался, молча уссыкаясь от смеха и ещё больше задрожал, увидев, как Лёшка с сомнением подошёл к прилично пахнувшей дырке и ещё чуть-чуть и он наверняка засунет туда голову. Так ему хотелось найти меня и закатать ХАРОШИЙ щелбан в лоб. А он мог, хоть и был худее меня.

И тут я не выдержал и захохотал во всё горло. Не выдержали и руки, и я почти рухнул вниз, чуть не завалив обоих на грязный пол.

Смеялись потом все, кроме Лёшки, которому было обидно что он не может мне навесить пару щелбанов, так как получалось я сам сдался, а не нашли меня. Он всё больше кипятился и наверно мы бы подрались, но в это время прибежал прощённый матерью за ведро Игорь Копытов и заорал, выпучив глаза в возбуждении: — Побежали в казарму. Там сейчас наши мужики будут с солдатами играть в волейбол….

Прятки, уборная, щелбаны и все обиды мигом были забыты и мы помчались наперегонки к казарме солдат.

Казарма располагалась на высоком склоне сопки, нависая над посёлком и Зоной, стоявшей в двухстах метрах и внизу. Если в Зоне случиться буза, то прямо из казармы можно было вести очень эффективный огонь по восставшим. За самой казармой располагался большой огород рачительного старшины, а слева, с боку волейбольная площадка, где вечерами солдаты азартно играли, часто приглашая офицеров посоревноваться. У солдат была сыгранная команда, а офицеры играли редко и из-за этого почти всегда проигрывали солдатской команде. Их это задевало, поэтому на каждую игру офицеры выходили с азартным желанием наконец-то победить. И игра тогда превращалась в весёлую и горячую битву, что должно было быть и сегодня.

Другой мужской страстью 60х годов был футбол. А если начальник Зоны болел футболом, то и на Зоне у него была своя футбольная команда и тогда он бросал вызов другой Зоне. Вот такая команда была и на нашей Зоне и очень сильная. Как мне рассказывали местные пацаны, наша Зона должна была играть с соседней Лопачёвской Зоной. Это было прошлым летом. Футбольное поле на Лопаче было на верхушке сопки, на солдатском стрельбище, а вот у нас ровная поляна, игравшая роль футбольного поля, в метрах пятидесяти от забора Зоны. Поэтому решили матч провести на нашей территории. Оцепили футбольное поле солдатами, зекам разрешили залезать на крыши бараков, откуда прекрасно всё видно. А для того чтобы подстегнуть игроков обоих команд в качестве приза выставили не хилого быка, которого и должна была съесть выигравшая Зона. Отец тоже рассказывал потом, что обе команды Зоны очень строго напутствовали — чтобы те выиграли и не дай бог если проиграют. Время тогда было, особенно для сидельцев, довольно скудное и всем хотелось вволю поесть мяска. Так что игра по рассказам свидетелей была захватывающая, убойная и чуть ли не насмерть. Выиграла тогда наша команда.

Вот и сейчас рядом с волейбольной площадкой разминались наши отцы. Тут же готовилась к матчу солдатская команда. Около длинного, сколоченного из грубо обтёсанных досок стола и скамеек, стояли наполненные сумки, чтобы отпраздновать свою победу над солдатами. Или проигрыш — чем не повод посидеть в кругу товарищей. Постепенно сюда подходили и матери, чтобы тоже, но тихо, поболеть за своих, да и заодно пообщаться друг с другом. Ну… а мы уж, детвора, тоже не сидели на месте. Чуть поодаль организовывали для себя костёр. Мы тоже поболеем, а потом будем сидеть у костра и тоже общаться, но уже на свои детские темы. Тут руководили нами взрослые парни — Колька Абросимов и Вовка, фамилию его я уже не помню. Помню только он тоже как и Колька учился на Лопаче и закончил седьмой класс.

Игра с самого начала началась в высоком темпе. Офицеры и солдаты темпераментно рубились, с громкими и сильными шлепками по мячу, гоняя его через сетку. Обе команды оглушающими воплями покрывали ближайшие окрестности после каждого удачного удара. Мы, дети, не отставали от них, прыгали вокруг площадки, вопили во всё горло, поддерживая отцов.

Но…, но…, сыгранная команда, конечно, и к великой нашей детской досаде, выиграла у наших отцов, которые совсем не расстроились. А оказывается, даже подготовились к предсказуемому проигрышу и солдатам в качестве приза достался испечённый женщинами пирог. Да он и так бы им достался, если бы они и проиграли. Для них специально пекли — большой и толстый, с мясом, пирог.

Ну…, а офицеры быстро накрыли стол, где было тоже не хило от всего. Женщины чуть-чуть пригубили, отщипнули от закуски и тактично удалились, оставив мужей посидеть в своей тёплой компании, только строгими голосами предупредив детей, чтобы мы тут особо не засиживались и чтоб через час были дома. Благо на улице было уже одиннадцатый час вечера. Но стояли белые ночи и никто даже не заморачивался идти домой. Тем более, что мы уже разожгли приличный костёр и теперь, прикрывая ладошками от жара лица, шурудили в нём палками. Бегали к столу взрослых и родители, приняв на грудь уже грамм по сто пятьдесят, наделяли нас щедро хлебом, салом, котлетами и мы радостно бежали обратно к костру. Нанизывали на прутики принесённое и совали в жаркое пламя. Доставали и, хвастаясь друг перед другом степенью зажарки, с удовольствием поглощали зачастую сгоревшие до состояния угольков пищу. И ведь было вкусно, причём вкуснее чем дома.

Наевшись, мы уселись вокруг угасающего костра и тихо рассказывали разные страшные истории и ничего не боялись, слыша как за нашими спинами гомонили отцы, которые при любом раскладе не дадут нас в обиду.

Насидевшись, уже поздно ночью, я с разрешения отца уходил с Игорем Копытовым и старшим товарищем Володей, спать к нему на чердак. Оказывается, он спит не дома, как мы — а на чердаке. И там у него матрац, простыни, одеяло… И как это классно и романтично спать именно на чердаке. Залезли в полутёмное под крышевое пространство, предвкушая, как завтра будем хвастать перед другими, классной ночёвкой, а все нам будут жутко завидовать. Залезли, Вовка с гордостью повёл рукой на наше место ночёвки — здоровый и широкий матрац и всё остальное, что нужно для пацанской ночёвки. И не важно, что весь чердак в пыли и в паутине, что простыни и наволочки не первой свежести от той же пыли… Не важно. Мы только скинули сандалии и брыкнулись на матрац и что удивительно мигом все заснули. Даже не успели поделиться впечатлениями прошедшего дня.

Проснулся от того что очень хотелось в туалет по маленькому. А куда тут ходить? Чёрт! Я сел и посмотрел на Вовку, который спал безмятежным сном и будить по такой мелочи его не хотелось. А…, с крыши поссу. Тихонечко поднялся, прошёлся до лаза на крышу крыльца и вылез. Стояла белая ночь с её хрустальной тишиной, которую нарушали лишь иногда доносившиеся сюда еле слышимые обрывки голосов моего отца и капитана Акишкина, продолжавшие сидеть за столом, на сопке, у волейбольной площадки.

Как хорошо! Даже я, пацан, не девчонка, проникся чудесным ощущением природы и мира, которое не нарушил Игорь, тоже вылезший за мной на крышу и замерший перед этой красотой. И он как всё равно подслушал меня, тихо произнеся: — Оооо…, как здорово….

Мы на крыше простояли минут десять, пописали с крыши и вновь нырнули в постель. С утра, разбежавшись по домам позавтракать, договорились потом сбегать на четвёртую плотину. Покупаться, а потом посмотреть, как будут открывать на плотине затворы и пускать воду.

Думал, что мама будет меня ругать за то, что не ночевал дома, но та спокойно выслушала мой восторженный рассказ и только удивлённо спросила: — А комары?

Я, под завистливым взглядом брата, наморщил лоб и никак не мог вспомнить — А комары то были? Хммм…, ведь были… А чё тогда их не помню? Но…, чего обращать внимание на такую мелочь как комары!? Надо быстрей завтракать и с парнями на плотину. Выпив стакан холодненького молочка, подмигнул брату и мы оба выскользнули из-за стола. На улице уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу Игорь, Митька, Лёшка. Рядом крутился Серёжка Акишкин, а меня теребил Игорь: — Борька, чего ты там долго? Колька с Вовкой уже умотали на плотину… Пошли быстрее…

— Счас…, — и повернулся к брату.

— Мишка, давай домой и стащи там что-нибудь пошамать. А мы пойдём медленно и ты нас догонишь…

Проследив, как брат помчался домой, мы свернули в прогал между школой и жилым домом и пошагали к речке, которую перемахнули в два прыжка. Сразу за речкой начинался тёмный от ёлок лес и довольно крутой подъём на сопку, за которой и была сама плотина. И вот эти пару километров нужно идти по узенькой тропке и мы в совершенно не боялись ходить в лес и я не боялся, что в шесть с половиной лет мой брат заблудится или ему будет страшно идти одному по мрачному лесу. Да ни фига! Мы в своём детстве боялись только страшных рассказов, а не реальности, которая была вокруг нас.

Так оно и произошло. Мишка, весь запыхавшийся, догнал нас уже недалеко от выхода из леса и довольный протянул добычу, неряшливо завёрнутую в газетный лист: — Там три котлеты, пол буханки черняшки, соль и чеснок…. Сало ещё…

— Ооо, нормально…, — радостно оценили подвиг моего брата и через пять минут мы вышли из леса и стали спускаться к плотине. Узкая и длинная долина между двух невысоких сопок, шириной метров двести. Посередине протекает речушка метров 5–6 от берега до берега и в отличии от нашей посёлковой более полноводная. В самом узком месте устроена деревянная плотина на семь затворов, которые и запирают воду в долине. И сейчас на месте речушки вполне приличное водное зеркало шириной метров сто и соответствующей глубины. По берегам сухого русла, ниже плотины сосредоточены многочисленные штабеля брёвен, которые зеки в преддверии спуска воды скатывают на пустое каменистое дно. А раз в четыре дня вода спускается и мощная водная стихия подымает брёвна и протаскивает их дальше в более большую 10ую плотину, которая уже около посёлка Лопач. Там тоже накапливается вода и брёвна и также, раз в четыре дня вода спускается и гонит дальше спиленный лес уже до реки Колва и вниз до Керченского рейда или ещё куда-то. Вот мы и примчались посмотреть на это увлекательное зрелище. Но сначала, мы с удовольствием покидали одежду на берегу и с радостными криками и воплями стали прыгать в хорошо прогретую и чистую воду. Да…, тут было где разгуляться, поплавать кто умел и поиграть в воде. Я не умел, не умел младший брат… Да и половина из нас не умели плавать, поэтому весело плескались на мелководье, брызгались, друг друга топили и веселились на полную катушку. Через час усталые и довольные выползли на берег, вольно раскинувшись в густой, ярко зелёной траве, греясь под ласковым и горячим солнышком. Вот тут-то и пригодилось еда, которую Мишка стащил из дома. По-братски разделив, натерев матёрым чесноком твёрдые горбушки и остальные части чёрного ржаного хлеба, щедро посыпав крупно помолотой солью, мы с наслаждением поглощали в прикуску с салом и котлетами простую еду, ожидая, когда затворы будут подняты и вода хлынет в сухое русло забитое брёвнами. И вот настал этот момент, когда два заключённых подошли на плотине к деревянному вороту и стали с усилием его крутить, подымая друг за другом затворы. А мы сбились кучей чуть ниже плотины и криками встретили первые робкие струи воды, которые с каждым поворотом ворота становились всё толще и сильнее, бурно наполняя водой русло и заставляя нас всё дальше и выше уходить на берег. И вот уже вода ревела и билась внизу, поднимала и крутила как спички толстые шести метровые брёвна и легко тащила их по течению, а по берегу стояли зеки с баграми и отталкивали брёвна дальше и вниз. Здесь. Пока ещё вода летит мощным потоком, смывая всё перед собой, больших проблем с брёвнами нет. А вот ниже по течению, особенно на поворотах реки или узостях брёвна могут сбиться в затор и тогда специально подготовленные бригады лезут в эти заторы и узости хаотично забитыми брёвнами, разбирают и проталкивают дальше. Это самая опасная работа и, как правило, бригадир, самый опытный из них, глянув на затор, уже знает, какое замковое бревно нужно дёрнуть или толкнуть, чтобы весь затор тут же рассосался и пошёл дальше. Тут самое главное вовремя соскочить с самого затора, чтобы тебя самого потом не растёрло насмерть между брёвнами, когда затор двинется дальше. В течении часа мы бегали вдоль разбушевавшейся водной стихии, кидали палки, камни в воду, с азартом отпихивали обратно в воду брёвна лезшие на берег. Короче…, веселились, как могли. Но прошёл час, вода схлынула, обнажив с той стороны мокрые берега, не уплывшие брёвна, осевшие на мелких перекатах и мы, уставшие, мокрые и довольные побрели через лес обратно домой. Время уже было далеко после обеда, но нас с Мишей дома ждал тёплый тушёный гуляш с большими кусками мяса, который мы щедро наложили себе по тарелкам, налили холодного молочка и под недовольное брюзжание деда мигом всё это навернули, тут же умотав из дома.

Нас ждало лето и детство, где каждая минута была расписана и терять эти минуты просто не хотелось. Выскочив на улицу и пробежав метров сто до дома Игоря Копытова, мы уткнулись в него в тот момент, когда он выходил из калитки. Время было как раз снятие зеков с работ на промзоне, поэтому куда идти и чем заняться разногласий не было.

Помимо лесоповала, заключённые нашей Зоны работали и на небольшой промзоне, на дальней окраине посёлка и она охранялась только тогда, когда там работали заключённые. В остальное время она была открыта и там можно была шататься кому не лень. Но в таком посёлке, как наш, посторонних не было, а взрослые там не лазили, а только мы, детвора.

Там была небольшая лесопилка, производящая доски и брус, ещё какие-то мелкие мастерские, работающие на Зону и маленькое кирпичное производство, выпускающее небольшое количество кирпича именно для нужд Зоны и посёлка. Сейчас-то понимаешь, что кирпич, произведённый там по своим качествам, совершенно не дотягивал до ГОСТа, но для местных нужд вполне годился. Работало на производстве кирпича четыре заключённых. Они тут же, в границе промзоны, добывали в необходимом количестве глину, месили её, добавляли туда золу, потом забивали готовым материалом формы, через день доставали более-менее застывшие кирпичи и сушили их на солнце. В день они делали около двухсот кирпичей. А мы вечерами забирались в промзону, где в укромном уголке за сараем с кирпичами, расчистили от травы и бурьяна площадку 5 на 5 метров и из выставленных на сушку кирпичей складывали крепостицу. И вроде бы зеки должны были жаловаться начальству на наше своевольство… Ведь из-за нас им приходилось увеличивать норму выработки кирпича. Но…, зеки, увеличив выход продукта, сами, когда приходили утром на производство, что-то на крепости подправляли, добавляли, выравнивали и наша детская крепость быстро росла.

В течение часа, из приготовленных для нас пятидесяти кирпичей, мы выложили и закончили одну из крепостных стен. Критически оглядели её, чуть подправили неровные места, прикинули как начнём завтра строить первую башню и завернём следующую стену. Сегодня была очередь Игоря и он из кармана достал пачку чая и положил её в укромное место для заключённых в знак благодарности за кирпичи сверх нормы.

Теперь следующее наше развлечение было на допотопном поселковом стадионе, где о стадионе напоминали лишь двое голых ворот из ошкуренных жердин. Но здесь мы решили не в футбол играть, а подбивать бомбардировщиков. Суть увлекательной игры была в следующем: — на палки наверчивали куски бересты, поджигали факела и начинали бегать по стадиону. Находить на фоне синего вечернего неба пока ещё редких комаров и поджигать их, громко считая. Они мгновенно вспыхивали и, сгорая падали, на какую-то долю секунду выкидывая тёмный, дымный след. Как у настоящего подбитого самолёта. И каждый из нас старался подбить гораздо больше других. Интересно было то, что счёт шёл по-честному, без обмана и накрутки. У нас просто мозгов не хватало, чтобы соврать и тем самым быть лидером в игре.

После стадиона, завершающим мероприятием дня, было посещение солдатской казармы, где в столовой, повар из солдат — дядя Петя, вручал нам горбушки чёрного хлеба и чеснок. Или ещё что-нибудь простенькое, но вкусненькое.

Час общения с солдатами в уютной курилке на склоне сопки, откуда открывался вид на Зону, посёлок и ближайшие окрестности и мы, уставшие и насытившие богатыми впечатлениями прошедшего дня, устало бредём домой, чтобы под ворчание матери вяло поковыряться в еде и упасть спать «без задних ног», чтобы новый день счастливого детства встретить полными сил и быть готовыми к новым приключениям и играм.

Но с утра меня ожидал неожиданный, но интересный сюрприз от Игоря Копытова.

— Борька, завтра меня отправляют к дедушке с бабушкой в Исаньево. Меня каждый год отправляют туда на пару недель. Но мне там одному скучно. Поехали вместе. Я со своими родителями решил, давай иди к своим… Договаривайся.

Мама ещё на работу не ушла и я ворвался обратно в дом: — Мам…., — и дальше пошло изложение приглашения от Игоря.

— Хорошо, я подумаю. А сейчас мне некогда, в обед поговорим…, — мать хлопнула дверью и умчалась на работу, а для меня мучительно долго потянулось время. Я чуть не лопнул от нетерпения от ожидания обеда, так как уже настроился на эту поездку. И вот долгожданный ответ, — ладно, давай езжай. Только смотри там, веди себя хорошо. А то я вас знаю с Игорем…

Примерно в 11 часов утра мы с Игорем спрыгнули с борта грузовой машины в посёлке Шунья. Подхватили маленькие чемоданчики и, поглядывая с любопытством по сторонам, двинулись по улице в сторону окраины. Игорь знал куда идти и уже через некоторое время окраина посёлка оказалась у нас за спиной, а перед нами неширокая песчаная дорога, исчезающая в сосновом лесу. Мы бодро прошли лес, пронизанный солнцем и наполненный запахом разогревшейся смолы. Вышли на небольшое поле, миновали его, снова зашли в лес и через пятьсот метров перед нами открылось неширокое, но длинное поле, ближайшую половину из которого занимала крохотная, ещё меньше чем наша Рассольная, деревушка на полторы улицы со старыми бревенчатыми домами, явно построенные до революции. А полторы улицы — это домов шесть на одной стороне, шедшие вдоль неширокого и узкого лога, заросшего ровной зелёной травкой. И перпендикулярно первой, вторая коротенькая улица из четырёх изб по обе стороны, а как раз на Т-образном перекрёстке и стоял большой дом деда Игоря. Дед Петро с бабушкой Катериной встретили нас радушно, предупреждённые о нашем приезде. Шустрая и живая бабушка сразу засуетилась, усадив нас за стол, и дед солидно приземлился с другой стороны крепкого стола. Пока накрывался стол, родственники Игоря познакомились со мной, а дальше оживлённо пошли обычные расспросы — Как дела? Как здоровье? Как закончил школу? И так далее.

Мы с удовольствием уплетали настряпанные пироги, дед налил в мутный от старости стакан самогона и, значительно крякнув, степенно выдул его. Кряжистому деду с кустистыми бровями было лет 65, столько же примерно было и небольшого роста бабушке Игоря, которой прямо не сиделось на месте и она летала от большой русской печки к столу и обратно и всё почивала нас разными вкусняшками. Они мне понравились своей открытостью и как они сразу причислили меня на равных к Игорю чуть ли не своим внуком. Видать, я им тоже по настоящему понравился, а не для виду. Понравилась и большая русская изба с настоящими полатями над входом. Да и всё тут дышало старым укладом.

Насытившись, мы под благословение бабушки убежали на улицу, где Игорь стал показывать местные достопримечательности. Их в такой маленькой деревушки было немного, но всё равно, практически до самой ночи мы пролазали по окрестностям, для приличия периодически отмечаясь у бабушки с дедушкой, которые могли беспокоиться за нас. Но то были старые добрые времена, когда взрослые не тряслись над своими чадами и особо не переживали, потому что детвора того времени в подавляющем большинстве была шустрая, самостоятельная и немного думала своей головой, заодно зная — Что такое хорошо и что такое плохо. Также мы прекрасно понимали и принцип неотвратимости наказания, если переступали некую запретную черту. Тогда следовала хорошая трёпка от родителей, что здорово нас сдерживало. Правда, не всегда. И если бы родители иной раз знали, чем мы занимались — они бы поседели гораздо раньше.

А так, Игорь вывел меня на улицу и мы первым делом спустились в мелкий лог, идущий вдоль улицы, и поднялись на его противоположную сторону и я сразу же увидел полуразрушенные окопы, сглаженные временем и также заросшие ровной зелёной травой.

— Игорь, смотри! Окопы! Тут наверняка шли большие бои красных и белых. Смотри…, а тут снаряд упал… Вот это да какая воронка…. Надо будет у твоего деда порасспросить, наверняка он тут тоже воевал, — я возбуждённо бегал по краю лога и показывал удивлённому другу всё новые и новые доказательства Гражданской войны.

Исследовав вдоль и поперёк лог, Игорь загадочно произнёс: — Сейчас ещё кое что покажу. Ахнешь, от удивления, — И повёл меня за деревню, где сразу за ней начинался чистый от деревьев, в весёлом и густом разнотравье пологий склон холма, упиравшийся в густой лес. Чуть свернув вправо, Игорь провёл меня в дальний угол поля к внезапно выросшей перед нами отвесной скале.

— Ух ты…! — Одновременно восторженно и удивлённо вскричал я и задрал голову, — метров наверно пятнадцать будет…!?

Довольный произведённым впечатлением, Игорь скупо поправил: — Двенадцать…

А мне то что!? Двенадцать так двенадцать. Мне уж прямо не терпелось забраться на её вершину и полез в заросли за товарищем, по неприметной, но крутой тропе, плавно огибавшей скалу и приведшей нас на вершину.

— Ух ты… Здорово, — восхитился, оглядывая сверху лог, шедший из леса в деревню и саму деревню. Больше ничего видно не было, заслоненное верхушками деревьев. Но всё равно, было интересно. На Вижаихе и на Рассольной таких скал не было, поэтому следующие полтора часа мы увлечённо крутились вокруг скалы. При этом несколько раз забирались на вершину не по тропе, а прямо по отвесной стене, рискуя упасть на каждом метре высоты и свернуть себе шею. Но бог всегда на стороне безрассудного детства и дураков. Поэтому наигравшись в дурных альпинистов, Игорь повёл меня на его любимое место. Это был громадный, серый валун, заросший густой, высокой травой и обглаженный ветром и дождями как раз по середине ровного склона.

— Во…, смотри, как отсюда хорошо всё видно, — щедро повёл рукой по всей шири и огромному зелёному, слегка подёрнутому лёгкой, синеватой дымкой пространству, лежащему перед нами и внизу нас. Действительно, это было красиво. Можно было смело сказать, что перед нами простиралась и проглядывалась вся южная часть Чердынского района. В голубоватой дымке даже просматривался и сам районный центр город Чердынь, до которого по прямой было километров 30. Обширные леса, с тёмными пятнами ёлок и более светлыми сосновыми борами, кое где с проглядывающей речным зеркалом Колвой или ржавыми пятнами болот, недалёкий Искор с проблесками золотой маковки кирпичной церкви.

— Я тут сажусь и сижу очень долго и смотрю в даль. Хорошо тут, — закончил товарищ и мы сели, молчали, наслаждаясь покоем, летом и солнцем.

Отдохнув на валуне, мы спустились в деревню и Игорь, я за ним, зашли во двор неказистого домишки, на фоне которого дом деда моего товарища смотрелся барскими хоромами. Под стать дому был и покосившийся сарай, полусгнивший забор, буйно заросший большущими сорняками огород, да и всё остальное смотрелось непрезентабельно. А навстречу нам из сеней, чуть пригнувшись, вышел деревенский парень. Я бы добавил ещё — Увалень.

Прищурившись на нас, он довольно ухмыльнулся: — Оооо…, Игорь… К деду Петру приехал!? — И с размаху поздоровался сначала с Игорем потом со мной, сразу представившись, — Андрей…

— Пошли в дом, я сегодня на хозяйстве. Мои родичи в Ныроб уехали с ночевой, — подмигнул нам и гостеприимно повёл во внутрь, где также было бедно и чисто. Пили чай с каменными пряниками и разговаривали. Оказывается, Андрей худо бедно, над чем ехидно посмеялся, закончил десятилетку в Ныробе и сейчас отдыхает дома в ожидании ухода осенью в армию.

— Тебе ж, семнадцать, — солидно выразил я своё сомнение, — а в армию с восемнадцати берут.

— Аааа… — беспечно махнул рукой новый товарищ, — я ж второгодник и мне ещё весной восемнадцать стукнуло. Если бы нормально учился, уже бы в армии был… А так вот… Мама с батей сказали — отдыхай сын до армии. Вот когда в армию пойдёшь детство и закончиться. А уж после армии вернёшься сюда, вот тогда и начнётся у тебя взрослая, серьёзная жизнь.

Андрей хитро прищурился и понизил голос: — Только сюда возвращаться не буду. Сейчас главное в армию попасть и там если в город попаду служить, то постараюсь там осесть или в армии на сверхсрочную остаться…, — он ещё минут пятнадцать, мечтательно глядя слегка затуманенным взором поверх наших голов, рассказывал как он будет строить свою жизнь после армии, а мы с огромной завистью слушали его мечты, весьма далёкие от реалий взрослой, тем более городской жизни, остро ощущая, что нам до его возраста и до подобных разговорах ещё надо учиться целых пять лет и протянуть ещё один год до армии. Мы ещё не понимали, завидуя почти взрослому парню, что каждый должен прожить и построить свою жизнь. Всё ещё у нас будет впереди и от того как мы будем учиться, стремиться вперёд, так и сложиться у нас жизнь.

У Андрея мы проторчали до вечера и поспели домой как раз к ужину. Сели за стол, дед Петро напротив, налил себе в стакан самогонки и стал слушать рассказ про нашу гулянку, в конце которого я задал вопрос: — А что тут сильные за деревню бои были между красными и белыми?

— Какие бои? — Удивлённо задрал он к верху мохнатые брови.

— Ну…, вон там, за логом… — я махнул рукой в сторону окна, — там за логом окопы идут… Правда, они уже полуразрушенные и заросшие травой. И воронки там. Вон Игорь тоже видел, — и товарищ закивал головой, подтверждая мои слова.

— Да ну ты чё!? — Закрутил головой дед, — да это не окопы. Там у нас овощехранилище было и овощные ямы. Уж лет двадцать как их забросили. Брёвна и всё что нужное растащили, а всё остальное вот так разрушилось и заросло.

— Так что тут у вас никаких боёв не было? Ни белых, ни красных!? — Моё разочарование было велико.

Дед смачно допил самогонку и ещё больше разочаровал: — Да не… Мне тогда ж было около двадцати… хорошо помню. Белые были, но они были в Чердыни полгода. Да и красные там были. Они друг дружку там меняли — То красные, то белые. А красных мы увидели в двадцатом году. Вот тогда-то у нас и началась антиресная жизня…, — закончил он ядовитым тоном.

Мне шёл двенадцатый год, в политическом отношении был классово подкован — октябрёнок, а сейчас пионер. И чётко делил всё и всех на Красных и Белых. За красных были крестьянская беднота и рабочий класс, а за белых дворяне, помещики, купцы, кулаки и все остальные. И жизнь при царе, воспринимал как плохую жизнь для таких, как и в том числе дед Петро. Поэтому попытался горячо оспорить слова деда Петра, на что он опять посмеялся и плесканул себе в стакан ещё самогонки.

— Борька, я тут жил при царе и живу сейчас при советской власти и наверно без твоей Истории знаю, как тут мы жили. Хорошо мы жили при царе, как бы вам там не говорили. Вон дом какой у нас. Его ещё мой дед построил с моим отцом, потому что мы были работящие. С весны до осени занимались сельским хозяйством, четыре коровки было, три коня, свиньи, куры, овцы штук пятнадцать. Богатое хозяйство было. Да и семья большая и работящая — отец и нас четыре сына и дочь. Работали много, оттого и жили хорошо. А как сезон заготовок наступал летом, уходили в лес и били там кедровые шишки, собирали грибы, ягоды и много чего ценного, что было в лесу. Чай мы сами делали из иван-чая. Слыхал, наверно такое название кипрей?

Я отрицательно покачал головой, а дед Петро довольно крякнул и поднёс ко рту стакан с самогоном, а закусив, продолжил.

— Во…, — поднял он назидательно корявый указательный палец вверх, — конечно, вам об этом не рассказывали, что царская Россия… Я это прочитал где-то, так вот Россия в Европу поставляли около 40 тысяч тонн чая кипрей. И мы тут пили свой чай, не хуже цейлонского. Так вот — всё что выращивали, собирали, забивали на мясо, стригли шерсть — всё это везли в Чердынь и продавали там по хорошей цене местным купцам. Поэтому зимой у нас всегда было что поесть и на что купить другое. Зимой ещё, когда работы было мало по хозяйству, уезжали на три месяца в извоз и возили купеческие товары в Соликамск за сто вёрст и тут хорошую деньгу зарабатывали.

А вот ходили вы к Андрею… Вот сколько я себя помню они всегда были голимой нищетой. Ты ж сам сегодня видел, какая у них усадьба. Андрей, здоровый лоб, ничего не делает, а ждёт ухода в армию. Да возьми ты в руки молоток, лопату… Забор подправь, сарай…. Хрен там, отдыхает… И вот когда пришла советская власть, вот эти нищеброды, — дед Петро не на шутку разошёлся. Видать, в нём проснулась давняя обида, — горло стали драть на всяких собраниях на работящих, крепких хозяев и на нашу семью в том числе. Типа, мы кулаки раз их нанимали несколько раз на помощь. И чем беднее, тем более горластый. Не раскулачили только потому, что мой отец вовремя сообразил и пришлось вступать в колхоз. А во главе колхоза поставили, как раз деда вот этого Андрея. Так он наш колхоз развалил за один год.

А что ты хотел? — Нахмурился на моё намерение снова оспорить его слова и я не стал ничего говорить, — он никогда ничего не имел по своей нищете и не умел хозяйствовать. Вот и всё и профукал за один всего год. И когда колхоз развалился, то из нас сделали бригаду и присоединили к колхозу в Искоре. Вот так и живём. А ты тут крепостное право, помещики… Не было тут помещиков. Это в центральной России они были, а тут мы были вольными. И как работал, так и жил. Ленился, значит жил плохо. Работал — жил в достатке. Так что не ровняйтесь на таких, как второгодник Андрей. Он сейчас лентяй, так и по жизни будет…. И дети у него такие же лентяи будут. Учитесь, дети и никогда не ленитесь. И тогда в жизни у вас всё будет в порядке.

Дед Петро тогда хорошо подвыпил и много чего интересного нам рассказал про прошлую жизнь, где красной линией проходило — Тот, кто добросовестно работает, тот всегда будет сыт и обут. На всю жизнь я тогда запомнил этот разговор. Впервые тогда со мной так серьёзно разговаривали.

Оставшиеся две недели жизни в маленькой деревне прошли у нас увлекательно и интересно. Запомнился мне один забавный случай. Набегавшись, Игорь забрался на деревянные полати поспать, а я решил погулять по окрестностям Исаньево. Вышел на улицу и безмятежно побрёл в сторону посёлка Шунья, мечтая и размышляя о своём, о детском. А когда поднял голову и посмотрел вперёд, то от удивления прямо сел задницей на тёплый песок дороги. Я глядел на лес, разинув в великом изумлении рот, и ничего не понимал. Потому что прямо за лесом и над ним, где ничего не должно было быть, нависали высоченные горы, со снежными пиками, языками ледников, спускающихся вниз, острые скалы, обрывы и весь другой антураж, который наблюдал всего три недели назад в Джалал-Абаде.

— Бррррр…., — активно и отчаянно замотал головой, после пары десятков секунд, в течении которых я тупо смотрел на горы и никак не мог врубиться — Что это такое? И вообще — Откуда всё это взялось?

Слава богу, помогло. И это ж надо, как оплошался!? Хорошо хоть никто этого не видел, как я облака попутал с горами. Но всё-таки надо отдать должное природе — соорудить такое, что человек в изумлении от увиденного, хлопается задницей на землю — Это что-то.

Я продолжал сидеть на песке, зачарованно наблюдая как талантливо написанная природой картина, медленно разрушается и по небу вскоре поплыли обширные белые кучи обыкновенных облаков.

И снова Шунья, перед тем как идти к дороге, мы зашли к нашей молоденькой учительнице, которая отдыхала у родителей в отпуске. Встретила нас гостеприимно, усадила за чай и с живым интересом расспросила, как мы провели свой отдых в Исаньево. А когда собрались идти к дороге, дала нам несколько своих учебников по истории Средних веков.

Машину, идущую до Лопача, мы ожидали в тенёчке небольшого придорожного магазинчика, где останавливались все машины идущие в нашем направлении. Сидели и увлечённо читали учебники по истории, пока не подошла машина. Остановка на несколько минут и мы поехали дальше. Через час выпрыгнули из кузова около штаба посёлка Лопач и по бревенчатой бонке, направились на окраину, где начиналась дорога в нашу сторону. Из стоявшей здесь диспетчерской будки, Игорь связался с Рассольной, а положив трубку обратно после короткого разговора, печально сказал: — Боря, придётся идти пешком. В нашу сторону машин нет…

Время было около пяти часов вечера, идти надо 12 километров и мы пошли, считая, что дойдём за два — два с половиной часа. И даже не переживали и не боялись, что идти надо через лес. Двадцать минут и мы дошли до 10ой плотины, где по ней перешли речку и вдоль наполненного водохранилища двинулись дальше. Тут дорога сворачивала влево и уходила в горку, которую мы перевалили и остановились у высокого деревянного моста, над мелкой речушкой, приветливо журчавшей между камней. Покидали чемоданчики, учебники и бегом спустились к реке. Умыли потные лица, попили холодной и вкусной воды, лёжа грудью на камнях и поднялись на мост. Передохнули, минут десять почитали учебники и пошли дальше. Так бы и дошли до посёлка сами, но сзади загудела машина, мы замахали руками и уже с комфортом доехали до дома, где нас с радостью встретили родители и друзья, удивлённо отметив, что за эти две недели, мы подросли и округлились.

И закрутились снова летние забавы и игры. Правда, тут уже начались грибы и ягоды и приходилось помогать в этом родителям. Если с грибами проблем особо не было. Отошёл от дома метров на сто и собирай грибы, так их много было, что ведро собиралось за минут сорок. Собрал и ты на сегодня свободен, а вечером мама их почистит.

А вот ягоды, особенно ненавистная малина… Блин, как я ненавидел её собирать. И вот как-то раз собрались в выходной взрослые ехать за малиной, за Лопач. Там говорят было очень малинное место. Ну и естественно, родители брали и меня. Чёрт побери! Единственно, что утешало, это редкая и в огромное удовольствие поездка на машине. Рано утром собрались на верху дороги, выше казармы. Мужики с утра уже были поддатые. Да и пока ждали, втихушку от жён, в кустах раскатали ещё одну бутылочку. Капитан Акишкин, наш сосед по дому, на всякий случай взял с собой новенькое ружьё, что явилось поводом для дальнейшего спора. Уж не знаю, с чего он начался, но заспорил мой отец с Акишкиным.

— Да что ты мне говоришь!? — С напором восклицал отец, — я же в уголовном розыске служил, криминалистику изучал. И если на ствол положить платок, то при выстреле его просто откинет в сторону пороховые газы, а не разорвёт, как ты тут заявляешь. Вот давай спорить на бутылку, — продолжал горячо наседать отец на флегматичного соседа. К спору подключились другие мужики, а мы детвора с интересом заклубились вокруг них. Отец с Акишкиным ударили по рукам, тут же появился носовой платок и его положили на ствол. Акишкин чуть приподнял ружьё и нажал на курок. Оглушительно грохнул выстрел, а вместе с ним, к моему великому разочарованию и досаде отца, платок разорвало и он несколькими обугленными тряпками упал на дорогу.

Отец расстроенно чесал затылок, а окружающие мужики весело и намекающе подкалывали отца: — Антоныч, ну ты дал маху… Теперь одной бутылкой не отделаешься. Мы ведь руки разбивали и свидетелями были.

Но вскоре подъехала машина, все быстренько забрались в кузов и мы поехали в неизвестный малинник. Там, действительно было много малины и я быстро собрал свои три литра и уже потом гонял балду. И вроде бы должен был получить похвалу от матери, но получил хороший подзатыльник. Бродя по малиннику, я об острый сучок пробил новенькие резиновые сапоги. И теперь у матери была проблема с кем заказывать сапоги из Ныроба.

Незаметно подошёл к концу август, который отложился у меня в памяти в связи с отъездом семьи Копытовых в Красновишерск и последние дни перед их отъездом я ходил, как «опущенный в воду». Вроде бы понимал, что у нас детская любовь с Верой Копытовой, но не придавал этому большого значения, так как мы с ней виделись каждый день, играли, гуляли и я по наивности представлял, что это будет всегда. А тут — Бац! И они уезжают в Красновишерск. И вроде бы по меркам нашей местности совсем недалеко: напрямую через лес километров двадцать — двадцать пять. А по дороге 50–55 километров. Но по детским меркам это всё равно что Москва, до которой суток трое. Я грустил в ожидании расставания, а Игорь с Верой наоборот радостно возбуждены от переезда и от новых впечатлений.

И вот наступил этот день. К их дому подъехал Зил-157, часа два грузились, аккуратно укладывая вещи. Они-то поедут по самой дальней дороге через Ныроб, Чердынь и на Соликамской дороге свернут конкретно на Красновишерск и сама дорога из-за двух переправ займёт весь день. Да и путь составит около 150 км. Вот уже накрыт стол и пустой дом наполнился взрослыми, пришедшими прощаться с хорошими людьми. Я грустный, Вера грустная, Игорь, наоборот весёлый и всё скачет вокруг грузовика, постоянно залезая в кузов и слезая с него устраивая среди вещей для себя и сестры удобное место. Его мама с младшим братом Олегом поедут в кабине, а отец, Игорь и Вера в кузове. Вокруг машины крутится и остальная детвора посёлка, прощаясь с Копытовыми и не давая нам с Верой побыть вместе последние минуты. Она улыбается, но улыбка грустная и в уголках глаз скапливается влага.

Из дома вышли взрослые и стали прощаться, мы тоже стали прощаться. Игорь пожал мне руку, скороговоркой пообещав, как они устроятся прислать адрес, чтобы переписываться. Скоренько попрощался с другими и полез в кузов. Он уже был не с нами и наверняка хотел, чтобы все быстрее попрощались и они наконец-то поехали. Я задержал руку Веры в своей и вынужден её отпустить и, блеснув глазами наполненными слезами, она тоже встала на колесо и с помощью брата забралась в кузов.

Хлопнули дверцы и старенький Зил-157 неторопливо двинулся в дорогу, а детвора весело помчались следом за ним махая руками уезжающим Копытовым. Я откололся и помчался наперерез, через солдатскую казарму, прекрасно понимая, что грузовик будет долго карабкаться по долгому подъёму вверх. И я буду иметь возможность ещё раз увидеть Веру и махнуть ей рукой.

Так оно и получилось. На вершине горы оказался первым, через две минуты появился трудолюбиво пыхтя Зил-157 и медленно пропылил мимо, дав возможность ещё раз увидеть подругу и махнуть ей рукой. То что Игорь напишет мне письмо, я не верил. По приезду в Красновишерск его захлестнут новые впечатления, новые товарищи, новая школа. Да и Красновишерск всё-таки город… И он забудет меня. Да и Вера тоже.

Да и мы тоже вскоре должны были переехать на Лопач. Тут не знаю — то ли это из-за меня, что я должен учиться там в восьмилетней школе. То ли матери с отцом предложили новое место работы. Не для кого секретом не было, что лес вокруг Рассольной был уже вырублен и посёлок скоро должен был закрыться. Офицеров и гражданских рассуют по другим посёлкам, зеков тоже.

Прошло несколько дней и наступило 1ое сентября. Все пошли в школу, а я нет. Пятого класса у нас в посёлке не было, а до переезда на Лопач была ещё целая неделя. И я договорился с нашей учительницей, чтобы тоже ходить на уроки, но уже учиться по программе пятого класса и по своим учебникам. Ох… с какой гордостью доставал из портфеля учебник немецкого языка и морща лоб учил первые немецкие буквы и слова, чувствуя на себе завистливые взгляды. А через неделю и мы стали грузить домашние вещи на этот же Зил-157, что и увозил Копытовых. Вот как раз у водителя я и узнал их адрес: город Красновишерск, ул. Восточная 2.

Лопач