Детство без Интернета — страница 5 из 5

(январь 1970 по ноябрь 1973 года)

До Ныроба доехали быстро. Отец по дороге немного протрезвел. Разгрузились тоже быстро и только после того как машина уехала, и занесли вещи, мы с братом сумели спокойно оглядеться на новом месте. Нас поселили в большой дом, который когда-то являлся отдельной частью поликлиники. Поэтому, как только заходишь с улицы через большие двухстворчатые двери, начинается длинный, метров десять коридор, шириной в два метра, проходящий посередине дома и упирающийся опять в двухстворчатые двери в большую комнату. В коридоре четыре двери, по две с каждой стороны. Справа, первая большая комната, которая будет служить кладовой и под разные хозяйственные нужды. Потом приличных размеров кухня и на другой стороне, опять большая комната и комнатушка квадратов в 10. Прямо здоровая комната, примерно 30 квадратных метров, а слева ещё одна, которую родители отвели под свою спальню. И ещё в торце просторная и светлая веранда. Три печки, чтобы отапливать эту громадину. Двор огорожен со стороны улицы штакетным забором и высокими воротами из глухих полотнищ. С противоположной стороны высокий забор, отделяющий нас от Детского сада с обширной территорией, сарай, у ворот объёмный дровяник под крышей. В палисаднике три берёзы. Дом и двор нам с братом понравился. Напротив дома сквер с большими качелями и редкими, невысокими берёзами. Дальше двухэтажное здание Управления, где будет работать мама. На противоположной стороне большой клуб с двумя крыльями, ниже его торговый комплекс из белого силикатного кирпича.

Вечером отец выпил за новоселье и рассказал мрачную историю. Оказывается, прошлым летом сбежали зеки, группой в несколько человек и для того чтобы отсидеться в укромном месте, пока схлынет азарт поисков, они пробрались в детский сад, что у нас за забором. Днём они скрывались на чердаке и сидели там очень тихо. А когда детский сад закрывался на ночь, спускались вниз, кушали что оставалось от детского питания и спали на полу на детских матрасиках. Перед приходом персонала, всё аккуратно заправляли и вновь прятались на чердаке. И так они довольно долго скрывались, но однажды, гораздо раньше, пришла уборщица и увидела их. Хорошо хоть не растерялась, а мгновенно поняла, что ей сейчас будет кирдык, быстро выскочила из здания и побежала в Управление, до которого было двести метров. Ну, уж а там, поднята по тревоге дежурная группа и зеков повязали.

Ныроб, это в прошлом богатое старинное село, которому больше трёхсот лет и известно тем, что здесь был заточён в «смутные времена» родной дядя первого царя из династии Романовых. В советское время, в тридцатых годах, на базе села Ныроб развернули лагерь для репрессированных и в настоящее время с южной стороны Ныроба, примерно в двух километрах расположился большой посёлок Люнва с четырьмя Зонами — общего режима, усиленного, строгого, особого-полосатики и пром Зона. А также большая автобаза обслуживающая Ныроб, Управление и подчинённые ему лесные посёлки.

Северней Ныроба, почти примыкая к нему, обосновался другой, более современный посёлок под названием Городок. Здесь располагалось Управление Ш320 МВД, СпецЛес, ещё одно название или народное — Ныроблаг, в подчинении которого свыше полутора десятка посёлков с Зонами, занимавшихся производством древесины, которую гнали в основном на Соликамский бумажный комбинат и дальше в центральные области Советского Союза. Ещё в Городке располагался уже упомянутый торговый центр с клубом, средняя школа почти на тысячу учеников, баня. В Городке в основном проживали люди, задействованные на работу в Городке, а также офицеры самих Зон. А на Люнве, обслуживающие Зону и автобазу. В самом Ныробе можно было только выделить хорошую и богатую библиотеку, бревенчатый кинотеатр «Север», обычный сельмаг с гордым названием Универмаг, больница, почта в церкви и банк. Да…, ещё милиция.

Но все эти Люнва и Городок и само село называлось Ныробом. Вокруг Ныроба располагалось много деревень, до революции они были многолюдные с крепкими и богатыми хозяйствами. Но в советское время они постепенно умирали, а вся жизнь сосредотачивалась вокруг Ныроба и его Управления. Именно здесь была кипучая деятельность, на фоне которой районный центр Чердынь просто бледнел. Там даже жителей было меньше чем в Ныробе.

Мы переехали в Ныроб в момент пика заболевания гриппом и для школьников был карантин в две недели. Что помогло мне несколько плавно вписаться в местную жизнь. Хотя первое время, наслушавшись на Лопаче рассказов старших парней о жёсткой, хулиганской здешней жизни, я даже в магазин боялся выйти. Но… постепенно осмелел и теперь волновало только, как меня воспримут будущие одноклассники.

Правда, без негатива в эти две недели не обошлось. Я уже безбоязненно ходил в магазин и спокойно гулял по улицам Городка, но как оказалось зря.

Я азартно колол дрова перед нашим домом, когда около меня остановился парень. Я его ещё ни разу не видел, поэтому прекратил колоть дрова и с любопытством уставился на него. Честно говоря, сразу пожалел, что в этот момент оказался на улице. Он мне сразу не понравился. Моложе меня наверно на год, ниже ростом, но он был явно выпивши и хорошо так, что для меня было в диковинку. Коренастый и смотрелся физически крепким, но не сильнее меня. Я был тоже не трусливого характера, не слабак и психологически не боялся драки. Но вот эти «страшные» рассказы о херовой криминально-молодёжной атмосфере Ныроба, вселили в меня определённую неуверенность, что и предопределило дальнейшее.

— Чё…, это ты сюда переехал? — Презрительно прозвучал вопрос и он громко пёрднул, после чего глупо захихикал.

— Да… яяяя…, — на мой робкий и проблеянный ответ, он криво усмехнулся и ни слова не говоря, ударил меня в челюсть.

Так это было неожиданно и дико. Ни с того и ни с сего ударить, причём довольно спокойно. Так…, походя. Ну…, никогда со мной такого не было. Всегда перед дракой…, ну хотя бы претензии выдвигались… А тут… Просто — Бац в морду и всё. Без эмоций. Просто взял и ударил.

И я банально испугался. Развернулся и побежал в дом. Ворвался в коридор и заревел, увидев отца. Тот — Что!? Кто!? И как был в тапочках, так и выскочил на улицу.

Когда он вернулся обратно, меня уже успокаивала мама, а он с сожалением констатировал: — Блин, я тапках не догнал его… Ладно, хорош реветь. Ну, получил в челюсть…. Чего уж тут…!?

Я уж было успокоившись, вырвался из объятий матери, зло сверкнул глазами и заорал в ответ: — Да с челюстью хер с ней. Струсил я. Понятно!? Струсил…, — и снова заревел, так мне стало стыдно за секундную слабость и за то, что не дал отпор.

За последующую неделю я успокоился, обдумал со всех сторон нехорошую ситуацию и теперь был настроен дать отпор, даже если нападут несколько хулиганов. Чёрт с ним, что отлупят, но больше отступать не буду. Решение хоть и принял, однако ж, чувствовал себя всё равно неуверенно и страшился того момента, когда останусь один на один с незнакомым классом.

И вот настал день, когда надо было идти в школу. Нас обоих, меня и брата, повела мама. Сначала зашли в трёхэтажную, кирпичную школу, где буду учиться я, а потом мама поведёт Мишку в начальную школу, она была в отдельном здании и рядом с моей.

Всё заняло несколько минут. Зашли в большой вестибюль, сдал в раздевалку пальто и поднялись на второй этаж, где располагалась учительская. Да… школа была большая, гораздо больше чем в Орше. Пока шли к учительской, увидел справа столовую, откуда вкусно пахло, слева открыта дверь в большой и светлый спортзал. И учительская впечатлила своими размерами — просторный коридор, первая дверь в кабинет медицинской сестры, вторая в кабинет директора и большое помещение самой учительской, где о чём-то совещались учителя, хотя звонок на уроки прозвенел ещё пять минут назад.

Сама директорша, строгая тётка, внимательно выслушала маму, записала данные по мне в толстую тетрадь, задала пару дежурных вопросов и на несколько секунд задумалась, после чего вынесла вердикт, обратившись к маме.

— Бориса определим в 8б, там у нас ещё есть места, — а потом уже мне, — 8б находится на первом этаже, идёшь туда и знакомься с классом. Не забоишься? Или подождёшь учителя?

Чёрт… там зассал, здесь зассу… Не ходить же постоянно за ручку. Тряхнул решительно головой, заявив: — Сам разберусь…

— Ну и ладно, ребята там хорошие… Примут тебя, — хотя в этом как раз я здорово сомневался.

Мы вышли в коридор и мама с беспокойством в голосе спросила: — Может быть, всё-таки учителя дождёшься…?

Я раздражённо махнул рукой: — Иди с Мишкой, я сам…, — и пошёл в коридор, в свой класс. Правда, решительности хватило только дойти до дверей. Оглянулся назад… Фуууу…, слава богу, мама с братом ушли и у меня было ещё несколько мгновений, чтобы собраться с духом и озлиться на самого себя — Что я, на расстрел иду что ли?

Глубоко вздохнул, выдал на лицо решительное выражение, про которое через несколько лет узнаю в армии — морду ящиком. И толкнул дверь, из-за которой доносился неясный шум, гам и всё остальное, что сопутствует классу без учителя.

Закрыл дверь, от неуверенности неосторожно, громко хлопнул, чем сразу обратил на себя внимание. На деревянных ногах прошёл вперёд и повернулся к классу, в котором мигом наступила неприятная тишина и около тридцати пар глаз с любопытством и в упор уставилось на меня. Причём, у большинства парней и девчонок любопытство было положительным. Но у половины сидящих парней настороженным и изучающим, типа — Что за гусь такой? И с чем его едят?

Видя, что уже привлёк к себе внимание и все ждут продолжение моих действий, хриплым голосом представился: — Я новый ученик и буду с вами теперь учиться. Зовут меня Борис и куда я могу приземлиться?

А в ответ тишина. Класс загадочно молчал, чего-то ожидая дальше.

— Понятно…, — тягуче вздохнул и пошёл под молчаливыми взглядами между парт к свободному месту.

— Свободно? — Спросил крепенького и круглого парня.

— Занято…, — сказано вроде бы не враждебно, но достаточно категорично и резко.

— Хм…, понял…, — огляделся кругом и увидел у окна ещё одно свободное место, но парень, сидевший там, не понравился сразу. Голубые, холодные глаза, настороженно и изучающе смотрели на меня. Даже сидя, видно что он выше и по крепко сбитому телосложению, явно сильнее меня. Но мне выбирать было не с чего и как-то нужно было ставить себя в классе сразу, поэтому направился к нему, под продолжающее молчание класса. Поставил портфель на свободное место, а в ответ враждебно.

— Свободен…

Мы мерялись взглядами, я понимал, что наверно придётся драться. Потому что, если сейчас пасану и начну жалко оглядываться в поисках, куда приземлиться… Но… с боку прозвучал громкий голос: — Иди сюда… Тут свободно, — оказывается, я не заметил, что на самой дальней парте, у окна сидел здоровенький парень и махал мне рукой.

Незаметно и облегчённо выдохнул воздух и направился в его сторону. Бухнулся на сиденье и протянул ему руку: — Боря…

Тот в ответ: — Саша… Пидкаминный…

Помолчали, пока я обводил взглядом класс. Все вернулись к своим делам и вроде бы больше не проявляли интереса к новенькому, но я постоянно замечал бросаемые искоса взгляды.

— Откуда, Боря, приехал?

— С Лопача. А ты?

— Ааааа…, — знающе протянул Саша, — а я с Русинова в прошлом году и с сентября учусь здесь.

— Понятно…, — также понимающе ответил соседу по парте и задал волнующий меня вопрос, — Ну и как тут?

Тот недовольно поморщился, сильно потёр лоб ладонью и исподлобья посмотрел на меня, как бы раздумывая — откровенничать с ним или нет? Помолчал немного и решился: — В общем-то хреново…, — замолчал, а потом разглядев на моём лице вопросительную гримасу, нехотя продолжил.

— Про учёбу говорить не буду, сам поймёшь, а вот про класс…., — Саша немного оживился, — про девчонок тоже рассказывать не буду. У них своя жизнь, свои интересы. А вот парни….!? Ты где живёшь?

Выслушав ответ, предложил: — Давай после школы к тебе зайдём и там, в спокойной обстановке, я дам расклад по классу — с кем можно дружить и общаться, а кого остерегаться.

— Лады…, — а через пять минут в классе появилась учительница Клара Михайловна, невысокого роста, плотненькая, оказавшееся нашим классным руководителем и сразу же вопросом — Кто у нас тут вновь прибывший? — Подняла меня с места, вновь обратив на меня интерес всего класса.

— Расскажи о себе….

Начал рассказ и, видя весело-недоумённое удивление всего класса, сам удивлялся — А что я такого рассказываю? Что их повеселило и удивило? Впрочем, просидев несколько уроков понял. Их удивил мой громкий голос и независимый тон. А вот они, уже мои одноклассники, стоя перед классом и отвечая заданный урок, всегда тихо бубнили себе под нос и это не зависело от того — знает он материал или не выучил его. Бойкий он или не очень. Всегда было одно — невнятное бу… бу…, бу… бу…

Первый учебный день прошёл спокойно, ко мне никто не проявлял видимого интереса, но это меня не обманывало. Я должен буду пройти ещё «прописку» в классе и какая она будет — даже не предполагаю.

Но вот после обеда и очень подробного рассказа нового товарища, уже примерно представлял — как всё произойдёт. Сначала будет несколько провокаций, чтобы проверить каков я, а потом скорее всего меня толпой отлупят. Хорошо так попинают. И ничего не поделаешь — таковы были тогда нравы Ныробского молодняка, который чётко делился на две враждующие между собой молодёжные группировки — Люнва и Городок. Это с одной стороны, а с другой вся остальная тихая молодёжь, не примыкавшая к конфликтующим. Это в подавляющем большинстве были свои, местные, с которыми хулиганы и шпана ходили в детский садик, учились практически с первого класса… У них были устоявшиеся отношения и хулиганы не лезли к ним. Те крутились в своих компаниях и жили своими интересами, отличными от первых. Тем более, что «тихие» в основном были детьми начальства разного уровня, и которым родители сумели вложить в головы более высокие приоритеты жизни. И была ещё одна прослойка молодёжи — иногородние. Такие как я и Саша, у которых за спиной не было никакой поддержки и им приходилось выживать самим. В одиночку. И которых можно было гнобить без всяких последствий, если ты поддался. Городковские и Люнвенские жёстко грызлись между собой и периодически устраивали набеги друг на друга, но в тоже время были определённые правила, когда конфликтующие стороны вынуждены держать нейтралитет — это проезд с Люнвы в школу и обратно, запрет на драки в самой школе. Каждая из группировок хорошо знали друг друга, всех активных бойцов и после школы появление кого-нибудь на вражеской территории, считалось враждебным актом, если тому не было уважительной причины. Поэтому сначала разбирались — Чего он здесь делает? В причинах и если это действительно была необходимость, то того не трогали. Но это днём, вечером, ни какие причины в расчёты не принимались, и морды попавшему с той или иной территории бились сразу, даже если ты совершенно нейтральный, к их вражде не имеешь никакого отношения и никого не поддерживаешь.

— А так, Боря, в нашем классе больше всех остерегайся Воложанинова, это второй к которому ты подходил. Сынок большого начальника и сволочь первостатейная. Я не удивлюсь, если он сядет в тюрьму.

— А тот первый, который меня отфутболил?

— Это Кулаков с Люнвы. Не обращай внимание, нормальный пацан, хотя иной раз и резкий. Да…, ещё есть у нас Никуличкин Валера, Юра Залюбовский и Кушня, вернее Серёга Кушнин. Они своей компанией держатся. Если Никуличкин и Залюбовский более-менее нормальные, то вот Кушнин на их фоне — подлая сволочь. Те двое если и дёргаются на тебя, то как-то открыто, а этот шестерит и всё исподтишка, да подло. Остальные парни Лёшка Анфёров, Коля Носов, Серёга Бабаскин, Петька Михайлов, Сашка Васкецов — нормальные. С ними можно дружить.

— А ты в классе с кем дружишь?

Сашка немного смутился и ответил неопределённо, а я не стал настаивать, поняв, что это для него достаточно больной вопрос.

Доколупливаться до меня стали уже на следующий день. На большой перемене я вышел в коридор и неспешно пошёл в сторону школьной библиотеки и тут на меня, со спины, внезапно налетели парни с нашего класса. Схватили за руки и мигом запихали в женский туалет, напротив нашего класса. Я сначала затрепыхался, попытался сопротивляться, ещё не понимая, что они хотят сделать, но их было больше. Лишь по куражному смеху было понятно, что бить пока не будут. Оказавшись в женском туалете, сразу дёрнулся обратно, но дверь уже была припёрта и я плюнул в досаде: — Дураки…, — и спокойно уселся на широком подоконнике. А за дверью слышалась возня, дебильный смех одноклассников, среди которых был Кулаков, Никуличкин и Кушнин. Ещё когда меня запихивали видел вдалеке стоявших ехидно смеющихся Воложанинова с Залюбовским.

Минуты через две возня за дверью затихла. Они ожидали, что буду кричать, рваться и биться в дверь, а тут тишина. Дверь слегка приоткрылась и в щели появилось пол лица Никуличкина, увидев меня спокойно сидящего на подоконнике, он широко открыл дверь и в недоумении спросил: — Ты чего?

— Да ничего… Это вы чего? Запихнули в туалет и думали, что умру что ли тут от страха или позора!? — Слез с подоконника и, оттолкнув Никуличкина в сторону, спокойно вышел в коридор.

На следующий день новая проверка и более суровая. Мы с Сашей на большой перемене, прогуливаясь по школе, поднялись на третий этаж, где нас застала пронзительная трель звонка и мы побежали к дальней лестнице, чтобы по ней спуститься на свой этаж. Первым бежал Саша, я чуть приотстал от него и на площадке третьего этажа, куда мы свернули, наткнулись на компанию парней. Сашка мигом проскочил мимо них, а я не успел — меня схватили за одежду и остановили. Я думал, что Саша сейчас остановиться и если что или поможет мне, потому что почувствовал идущую от парней не шуточную агрессию, или как-то разрулит ситуацию. Но Сашка бегом спустился на площадку между этажами, бросил на нас мимолётный испуганный взгляд и убежал вниз, прыгая сразу через несколько ступеней.

Слегка облокотившись задницей на подоконник, напротив меня стоял крепкий, нагловатого вида парень, от которого исходила угроза, сила и осознание своего права вот так останавливать любого пацана этой школы.

— Это ты что ли новенький с 8б? — Последовал вопрос в нейтральном тоне.

— Да…… — я подобрался, не ожидая от этого разговора ничего хорошего.

— Как кличут…?

— Борис…

— А меня — Литва…, — в свою очередь представился парень и тут же без передыху ударил меня в солнечное сплетение. Если бы я пропустил удар, то не успел очухаться и меня банально отметелили. Не сильно, без синяков, но чувствительно, чтоб я знал — кто тут в школе рулит всеми. Но я был настороже и успел прикрыть тело от сильного удара, дёрнув рукой вниз.

У Литвы в весёлом удивлении вскинулись брови и он вскинул обе руки, останавливая своих друганов, кинувшихся на меня. А я, со злым придыханием сказал сквозь зубы: — Не делай так больше….

— А что если…!? — Весело спросил Литва.

— Просто не делай больше так…, — снова с нажимом сказал, глядя ему в глаза.

— Хорошо… — Литва рассмеялся, — молодец. Можешь идти к себе.

Только у дверей своего класса почувствовал, как у меня болит рука, куда пришёлся удар и противно дрожат ноги от пережитого напряжения.

— Ты что смотался, когда меня Литва остановил? — Недовольно и тихо спросил Сашку.

— Да ты чего!? Я не видел… Я ещё думаю, куда ты пропал? Вроде бы бежал за мной…, — сбивчиво забормотал Сашка, пряча глаза, а я внимательно посмотрел на него, но ничего больше не стал говорить.

Как потом оказалось проверку Литвой я прошёл и как бы претензий, как к пацану, ко мне больше не было. А вот позднее узнал причину, почему Сашка сбежал.

Сам по себе Пидкаминный был рослым и крепким парнем, выше меня где-то на полголовы и физически очень сильным. Я уж не знаю, как он котировался среди пацанов на прежнем месте жительства на Русиново, но когда он приехал в Ныроб и поселился на Люнве, правильно не разобрался в местной обстановке и стал направо и налево, совершенно не думая, брякать языком. Сразу познакомился с мелкими пацанами, которым из-за своего роста и силы, показался авторитетным парнем. И на его вопросы рассказали о не очень благополучной хулиганской обстановке на Люнве. Напирая на то, что здесь всем рулит Литва, что он здесь определяет среди молодёжи приоритеты и вообще, он тут самый главный негативный лидер, насаждая свою власть кулаком.

Ну…, тут Сашка перед мелкотой распустил хвост веером и стал очень красочно и живописно рассказывать, как он надерёт задницу Литве, как тот будет от него прятаться, а после этого в посёлке наступят новые и мирные времена. Вот так, не по делу болтал языком и вскоре его на улице остановил парень.

— Здорово…, — приветливо протянул высокий парень ему руку, — тут мне рассказали, что ты хочешь приструнить местного хулигана. Давно пора, если тебе нужна моя помощь, то только скажи…

— Да ну… Ты чего!? Я один с ним разберусь. Морду мигом расшибу и на этом миф о Литве и закончиться, — примерно в таком духе Сашка Пидкаминный бахвалился под восхищённым взглядом незнакомца. Потом спохватился и спросил, — тебя как зовут? Меня Сашка…

— Молодец, вижу отчаянный ты парнюга, Саша. А меня просто зовут — Литва я. Это от моей фамилии Литовченко, чтоб ты знал, — пояснил тот свою кликуху и с интересом стал смотреть, как Сашка сначала побледнел, потом покраснел и сдулся. А Литва легонько и покровительственно похлопал того по щеке и подробненько разъяснил дальнейшую его жизнь в прекрасном посёлке под названием Люнва.

— Бить я тебя сейчас не буду, но жить здесь будешь по следующим правилам…., — и теперь Сашка мог себя спокойно чувствовать только в школе, около своего дома, когда он идёт в магазин и вечером в кино, но только по субботам. Во всех остальных местах, где его встретит Литва и его подручные, он будет бит, — да… ещё смело можешь гулять по Городку в любое время. К сожалению, это не моя территория.

А Сашка, в довершении ко всему, при своей силе и внушительной фигуре оказался банальным трусом. Литва давно про него забыл, а тот продолжал до ужаса бояться его. Да и в классе Сашку быстро раскусили и для меня было великим изумлением, когда перед контрольной к нашей парте подошёл Кушнин с Никуличкиным и спокойно выдрали из учебника Пидкаминного нужные им страницы в качестве шпаргалки и тот даже не дёрнулся, чтобы дать отпор.

Остаток февраля и март пролетели в учёбе быстро. Да и сама учёба была почти такая же, как и на Лопаче. Почти — потому что здесь был более профессиональный подбор учителей, давали более углублённые знания, а с моим учебным Лопачёвским багажом, было гораздо сложнее учиться. Но учиться можно было, прилагая к этому больше усилий. И уже традиционно у меня хромали те же предметы, что и на Лопаче. Учителем истории была Курбатова Галина Ильинична, преподавала хорошо и интересно и она дала ещё более мощный толчок для моего углубленного изучения истории. За географию отвечал Анатолий Иванович с прозвищем Банзай и надо отметить скучный и нудный учитель, но географию я любил и знал ещё с Лопача, здесь она шла тоже хорошо. Остальные предметы шли у меня не шатко ни валко и думаю, что и экзамены за восьмилетнюю школу тоже сдам благополучно, хоть и на тройки.

Хорошо были оборудованы классы труда по металлу. На Лопаче я освоил, насколько можно так выразиться, столярку и теперь имел хотя бы понятие как строгать рубанком и действовать остальным столярным инструментом, то здесь пришлось осваивать напильники, электрические сверлильные станки, токарные станки… Ну и уметь работать с железом.

Забавным получился у меня первый урок по труду. Школа заключила договор с автобазой на изготовление простеньких деталей, часто выходящих из строя. Это была железная пластина для трелёвочных тракторов прямоугольной формы, толщиной около 2х миллиметров, размером 10 на 4 сантиметра и двумя отверстиями диаметром в 30 миллиметров. Вот и, с началом урока все парни, в том числе и я, встали к тискам, зажали там нарезанные предыдущими учениками пластины и теперь наша задача была обработать напильником края от острых заусениц, просверлить два отверстия и также напильником обработать их и выгнать к нужному размеру. Я тоже получил свою пластину после подробного объяснения учителем труда Егором Ивановичем, что надо сделать и зажал её в тисках. Посмотрел вправо, влево на остальных, уже трудолюбиво шурующих напильником по заготовкам и тоже с небрежным видом, как будто это мне не в диковинку, стал ширкать широким напильников по краю пластины. Если у остальных от этих действий доносилось лишь глухое и мягкое ширканье, то моя пластина сразу же издала громкий и неприятный скрежет. Я испуганно замер, не понимая — почему у них шуршание, а у меня громкий скрежет. Все молча заулыбались и продолжили своё дело. Постояв в недоумении несколько секунд, я с силой вновь приступил к обработке детали, но новый пронзительный скрежет, заставил прекратить работу.

Что за чёрт! С глубокой досадой огляделся, с неприятием увидев, как одноклассники ехидно наблюдают за моими неумелыми действиями. Озлившись, я вновь приступил к детали и в течении секунд пятнадцати терзания несчастного куска металла в мастерской стоял истошный скрежет, перемежающийся хохотом парней. Видя мою неудачу, у тисков появился Егор Иванович и, ободряюще улыбнувшись, переставил деталь, опустив её ниже в тисках, после чего она перестала вибрировать и я уже с удовольствием выполнял довольно простенькую работу.

На последнем уроке, перед тем как мы покинем школу на весенние каникулы, Сашка Пидкаминный предупредил меня: — Сегодня, как ты выйдешь из школы, тебя будут бить.

— Не понял!? За что? — В великом удивлении встретил сообщение одноклассника, не чувствуя за собой ни каких грехов.

— Как за что!? Прописка…, — Сашка самодовольно развёл руками, как бы говоря — «Ты чё, дурак? Таких простых вопросов не понимаешь…»

— Аааа… И кто?

— Ну…, а ты-то сам, как думаешь — Кто у нас это может сделать? — Пидкаминный помолчал, потом, понизив голос, сочувственно продолжил, — самое херовое, что в этом участвовать будет Воложанинов. Значит, бить будут жёстко.

Да…, новость была неприятная. За эти полтора месяца у меня сложились с одноклассниками вполне нормальные и ровные отношения. Даже с Воложаниновым, который по моему мнению лишь отбывал время в школе и с нетерпением ожидал окончание восьмого класса, чтобы больше не появляться в её стенах и уходить во взрослую, скорее всего криминальную жизнь. Тогда было всеобщее восьмилетнее образование и для того чтобы учиться дальше, нужно было писать заявление на продолжение учёбы.

И вот нормальные то нормальные, а оказывается бить всё равно будут.

— И что мне теперь делать? — Задал задумчиво вопрос, прикидывая разные варианты избежать «прописки» и ничего толкового придумать не мог. Но тут на помощь пришёл Пидкаминный, который наслаждался моим растерянным видом.

— Ладно…, — с покровительственными интонациями в голосе товарищ предложил свою помощь, — они будут тебя пасти в классе и как ты возьмёшь свой портфель, так они за тобой и пойдут. Отловят за школой и отлупят. Так вот я что предлагаю. Ты, после урока, типа пошёл в туалет и портфель оставишь на парте, на виду у всех. Выбегаешь на улицу и бежишь к торцу школы, где задняя лестница. Я выхожу следом за тобой, беру из раздевалки твоё пальто и через второй этаж шурую на лестницу и через окно отдаю пальто. Ты идёшь домой, а я возвращаюсь в класс и сижу там, пока они не уйдут. Забираю твой портфель и иду к тебе домой.

Так мы и сделали. Через сорок минут Сашка пришёл ко мне и принёс портфель.

— Ох они и злые были, Боря, когда поняли, что ты выскочил из их ловушки…..

Чёрт! То, что я избежал избиение, конечно радовало, но с другой стороны оно просто отодвигалось по времени. Этим опасением и поделился с товарищем, но тот философски отмахнулся: — Ааа…, ерунда. Что там через неделю, две будет ещё неизвестно. Просто держи «ушки на макушке» и всё…

Забегая вперёд, можно предполагать, что они по достоинству оценили мою ловкость и как я их провёл, что и явилось своеобразной пропиской. Хотя, без активной помощи Пидкаминного… Ох и настучали бы мне по роже. А так я вполне плавно влился в коллектив, став его частью и больше в мою сторону не было никаких поползновений.

Каникулы пролетели быстро и качественно. Первые три дня балдел дома, а потом отпросился поехать на несколько дней к друзьям на Лопач. Выезжали из Ныроба уже в синих вечерних сумерках, в лёгкий морозец, в открытом кузове. Конец марта и уже стояла хорошая уральская весна. Днём сильно подтаивала, отчего все гуляли и бегали в резиновых сапогах. А вечером температура быстро падала. Вот и сейчас я был тепло одет в толстое, ватное пальто, а на ногах были резиновые сапоги с шерстяным носком, чтобы днём на Лопаче не мочить валенки. Так-то ехать до Лопача по Валайской трассе часа полтора, а в ходе движения вдруг ударил морозец градусов в минус пятнадцать и ноги мои в резиновых сапогах быстро замёрзли. Думал, что до Лопача ничего не случиться, но когда доехали до посёлка, ног совсем не чувствовал. Спрыгнул с кузова упал, не удержавшись, коряво поднялся и практически на деревянных ногах поковылял в сторону дома Тутыниных, где буду гостевать эти дни. У моста мне навстречу примчался обрадованный Генка Тутынин, ожидавший моего приезда. Кинулся ко мне, а я ему заорал: — Генка, беги домой и в прорубь за водой. Я ноги поморозил.

Генка послушно кивнул головой, развернулся и стремглав помчался назад. Когда наконец-то дошёл до его дома, меня встретила встревоженная тётя Нина, быстро сорвала с меня сапоги и я прямо в шерстяных носках сунул ноги в ледяную воду. Ох я и ревел, так больно было пока они отходили.

А на следующий день я вовсю бегал с ребятами по крепкому насту, только вот на пятки было немного больно наступать. Впрочем, через день и это неудобство пропало. Три дня пролетели в играх, в рассказах друзьям о реалиях и суровой жизни в Ныробе.

Запомнился мне на всю жизнь ещё в той поездке пёс дяди Лёши Бессолицина. Они его взяли щенком ещё на Рассольной. Назвали Рексом и когда переехали на Лопач и стали нашими соседями, Рекс вымахал в большущего, рыжего кобеля и умную охотничью собаку, которая с радостью принимала участие в наших детских играх. Я уж не говорю, что он был любимцем нашего края улицы, как у детворы, так и у взрослых. Я тоже его любил и он ответно дарил мне свою собачью дружбу. Конечно, любил и своих хозяев — дядю Лёшу, тётю Настю, Лёшку и Ольгу Бессолицыных. И одним из любимых его мест, было крыльцо нашего дома, где он любил спать, особенно летом. А когда мы уезжали в Ныроб я попросил маму поговорить с дядей Лёшой, чтобы он продал пса нам. Но…, естественно, дядя Лёша отказал.

И вот когда я приехал в гости на Лопач, Рекс с самого первого дня и до моего отъезда просто не отходил от меня. Даже на ночь оставался на крыльце дома Тутыниных, удивляя всех. А в последний день моего уезда, дядя Лёша пришёл к Тутыниным, взял его за ошейник, отвёл домой и посадил на цепь. Мало ли что!? Сбежит ещё со мной в Ныроб!

За час до отхода старенького автобуса КАВЗ я пришёл прощаться с Рексом. Только подошёл к его будке, как он кинулся ко мне, встал на задние лапы, передние положил мне на плечи и стал лизать меня в лицо, а потом горестно залаял. Я даже опешил от бурных проявлений его чувств. Гладил его по голове, шептал ласковые слова, а тот тоскливо и с надрывом лаял. Попрощавшись, отошёл от Рекса на несколько шагов, остановился, чтобы бросить последний взгляд. А Рекс в это время прямо взбесился — прыгал на цепи, лаял, скулил, становился на дыбы и изо всех сил пытался разорвать цепь. Когда я весь в слезах повернулся и пошёл со двора Бессолицыных, Рекс тоскливо завыл, прощаясь со мной. Оглянулся ещё раз и только сейчас увидел на углу дома изумлённого дядю Лёшу, оказавшимся свидетелем нашего прощания.

Автобус уже выезжал из посёлка, когда на окраине в него заполошено заскочил дядя Лёша. Шарящим взглядом осмотрел автобус, пассажиров, уткнулся взглядом в меня и облегчённо вздохнул. Он боялся, что я всё-таки постараюсь увезти с собой собаку. Доехал с нами до десятой плотины и там вышел.

Судьба Рекса была печальной. Будучи в гостях на Лопаче и из разговоров взрослых, я знал, что посёлок под Новый год закроют, так как деловой лес был уже весь вырублен и летом начнётся расселение жителей по другим посёлкам. Семью Бессолицыных глубокой осенью, когда уже стояли морозы, перевели на Русиново. Выделили грузовик под домашние вещи, туда посадили Рекса и крепко его привязали. Но во время долгой поездки он сумел освободиться и как только машина остановилась на перекур, выскочил из кузова и во весь опор умчался в обратную сторону. Больше его не видели. Наверняка, был съеден волками.

Апрель и май ничем не запомнились, кроме как учёбой и подготовкой к экзаменам. В классе сошёлся с Серёгой Бабаскиным и с Сашкой Васкецовым. Они и жили по соседству со мной в двухэтажных деревянных домах на перекрёстке улиц. Плотно подружился с десятиклассником Андреем, он жил тоже на нашей улице, ближе к бане. Правда, подоплёка этой дружбы позднее вскрылась. У меня была неплохая коллекция царских монет, которую набрал на каникулах по родне, приезжая в Кострому. Ценных монет там не было, в основном медяки. Но коллекционированием царских монет увлекался учитель немецкого языка Виктор Михайлович и как только у кого-то образовывалась двойка по немецкому языку, то пацаны тащили монеты учителю и тот ставил оценки в зависимости от ценности. Вот Андрей таким образом и сдал экзамены за среднюю школу по немецкому языку. Вытаскал у меня почти все монеты, да я и не в обиде. Наверно, эта дружба, в том числе, повлияла на то, что меня больше никто не трогал, потому что Андрей был одним из авторитетов в школе.

Экзамены сдал на трояки, но тут оценки были не важны. Главное сдал, получил Свидетельство об окончании восьмилетнего образования и мог идти из школы на все четыре стороны. Что делали многие в те времена, страстно желая расстаться с нудной, каждодневной учёбой и устраиваться во взрослой жизни. Шли на работу и если возникало желание всё-таки получить среднее образование, продолжали учёбу в вечерней школе Рабочей молодёжи. Учиться там надо по вечерам и через день, требование к учёбе и к учащимся из такой молодёжи были минимальны и по окончании выдавался такой же аттестат, как и тем кто продолжал учиться в школе. Но, конечно, знаний они в вечерней школе, получали на порядки ниже и гораздо сложнее им было поступить в высшие учебные заведения.

Ну… а кто думал и планировал своё будущее и самое главное готовил себя к нормальному будущему, тот писал заявление директору школы о продолжении учёбы в 9ом классе. Такое заявления написал и я, сразу после получения Свидетельства об окончании 8-ми классов.

Тут ещё вот какая ситуация была. Так как я мечтал о поступлении в военное училище, то отец решил попробовать засунуть меня в Казанское Суворовское училище. А я был совсем не против. Занялся он этим делом вплотную, сделал запросы какие положено, вроде бы даже кого-то нашёл в самом училище, который мог помочь мне в поступлении уже в самой Казани, но потом ушёл в пьянки и к моему большому разочарованию, когда он спохватился, время было упущено.

Честно сказать, у меня до сих пор двоякое впечатление от этого. Я и так доволен своей прошедшей жизнью, как военной, так и гражданской на пенсии. Несмотря ни на что, я сумел своей головой, упорным трудом на военной ниве, без военного училища достичь тех военных высот, которых не смогли достигнуть мои друзья-офицеры, сослуживцы, даже закончив училища и академии. Но с другой стороны, если бы отец подсуетился и я начал свою военную службу с поступления в Суворовское училище, потом в военное, то и высоты могли быть более высшими и судьба могла сложиться совершенно по-другому. После Суворовского училища я однозначно пошёл бы в Рязанское училище ВДВ и мог сложить свою горячую головушку уже на Афганской войне. А так я совсем не жалею, что жизнь сложилась именно так, как она есть сейчас и мне за неё не стыдно.

Сдав экзамены, сразу возник вопрос о моей поездки на каникулы в Кострому. Я прямо жаждал встречи с Ириной и спал и видел её в своих сладких снах. У родителей отпуск был запланирован на конец июля и ждать его совсем не хотелось. Лучше бы этот месяц провёл со своей девушкой. И поэтому само собой родилось решение, что я опять поеду один, как и раньше. Но тут непонятно с чего, воспротивился отец, типа — Как так он поедет один, через половину страны… Он ещё пацан…

На что мать резонно напоминала, как я в тринадцать лет уже ездил один через половину страны и вполне благополучно. Но отец продолжал упорствовать. На голом месте вспыхнула семейная ссора. Чёрт, а я затосковал — больше месяца я теперь должен, блин, сидеть в Ныробе и ждать, когда мы поедем всего на две недели в Кострому. А я хотел сейчас. Ссора эта вспыхнула в обед, а вечером мама пришла с работы и объявила, что завтра она едет в командировку в Пермь, везёт какие-то документы и заодно посадит меня в поезд, на что отец ничего не мог противопоставить и продолжал дуться, что получилось не по его. Вечер прошёл в радостных сборах, а утром мы первым рейсом летели в Пермь. У матери действительно были дела и мы сразу с аэропорта поехал в областной комитет профсоюзов, где я просидел в вестибюле два часа, ожидая маму. Потом в МВДэшную профсоюзную организацию и лишь вечером мы устроились в ведомственную гостиницу на Мотовилихе. На следующий день, в двенадцать часов дня, я ехал один в поезде Абакан-Москва, мечтая, как завтра нежданно нагряну к Ирине. Представлял, как она обрадуется и как мы снова будем с ней гулять.

Но уже на следующий день, в Костроме, меня накрыло жесткое разочарование. Позавтракав после поезда и немного пообщавшись с бабушкой и дедушкой, я побежал к заветной пятиэтажке и в большом волнении позвонил в знакомую дверь. На мой звонок дверь открылась и на пороге стояла незнакомая женщина, с любопытством разглядывая меня. У меня мысль даже возникла — А не попутал ли я этажи или дверь, но всё-таки задал вопрос.

— Извините меня пожалуйста, но тут проживают Нечаевы. Может быть, я ошибся?

— Нет, молодой человек, вы не ошиблись. Но они раньше здесь проживали и восемь месяцев назад съехали отсюда.

— А куда?

— Ну… я не знаю….

— Извините. До свидание.

Дверь закрылась и я ещё минуты две стоял на пустой лестничной площадке, тупо пялясь на чёрный кожзаменитель на двери. Потом сорвался с места и помчался к её подруге Марине.

Слава богу, она никуда не съехала и была дома.

— Боря!!! — Обрадовалась она мне и тут же пригласила в квартиру, — пошли на кухню, чаю попьём.

Прошёл на кухню, сел за стол и сразу же задал вопрос: — Марина, а куда уехали Нечаевы?

Девушка засмеялась, поправив меня: — Ты наверно хотел спросить, куда уехала Ирина?

— Ну… хотя бы и так…, — вынужден был согласиться с ней.

— Папа у неё большой начальник, вот его с семьёй перевели в Рязань с повышением.

— А адрес есть?

Марина молча крутилась у газовой плиты и ответила только когда налила чай.

— Боря, она очень обиделась на тебя, что ты не приехал тем летом. Она весь год тебя ждала, дни считала до летних каникул. А ты всё не ехал. Она все уши мне про тебя прожужжала…

Отчаянно хлебанул горячего чая, обжёгся и только и сумел выдавить из себя: — Не мог я…

— Твои родители Лизе сказали, что тебе велосипед купили и ты отказался ехать…. Ну, а она уж расписала и получается ты Ирину на велосипед поменял, — Марина задумчиво смотрела на меня, ожидая что я отвечу.

Я отодвинул чай в сторону и на локтях навис над столом: — Марина, чёрт побери, правда она всякая тоже бывает. Мне надо было остаться, там, на Урале я тоже дружил с девушкой до Ирины. Только она жила далеко и мне нужно было, чтобы родители уехали. Тогда я прыгнул на велосипед и через тайгу поехал в этот город, чтобы разобраться со своим чувствами. Когда её увидел, понял, что Ирину я люблю, а не её. Вот и вся правда. И всё-таки, адрес у тебя есть? Вы ж подружки близкие…

Девушка вздохнула и отрицательно покачала головой: — Она, когда уезжала, сказала — Знаю, Борька, к тебе прибежит за адресом. А раз так получилось, то пусть будет так. Уехала и не написала, хотя я очень надеялась.

Неделю ходил как опущенный в воду, правда, стараясь не подавать виду бабушке. А потом не то что успокоился, просто понял, что Ирина ушла из моей жизни навсегда и мне только остаётся с теплотой вспоминать наши с ней отношения и чувства. И теперь также, как и раньше ходил в кино, потом после обеда купаться. Валялся на диване с книжкой. Периодически общался с Мариной и Лизой. Ходил с Мариной купаться и честно говоря, если бы предпринял встречное движение ей навстречу… Нравился я ей. Да и она мне нравилась — высокая, стройная всё что положено молодой девушки у неё было на местах и красивой формы. Не дура, мне с ней было легко, но я её воспринимал спокойно, как друга. Что иной раз здорово злило Марину и мы ссорились, а потом она снова приходила.

Лиза, которая тоже превратилась в красивую девушку, увидев, что я дружу с Мариной, гордо отворачивалась, когда мы сталкивались около дома, а я был равнодушен к ней. Так и прошло лето, не шатко и не валко. Приехали родители и через две недели мы уехали домой.

По приезду меня ждала неожиданная и приятная новость. К нам подселяли Сукмановых, которых переводили с Лопача, ну и естественно здесь будет жить и Таня Сукманова, что меня больше всего радовало. Да и моим родителям будет легче. Всё-таки дом для нашей семьи из четырёх человек был большой. Три печки, которые зимой надо топить два раза в день — утром и вечером, чтобы было комфортно. И конечно дров уходит уйма, что тоже отражается на семейном бюджете. А уборки сколько!?

Теперь дом и всё хозяйство можно разделить почти наполовину. Немаловажно и то, что родители Тани были положительными и лёгкими в общении людьми. А уж дружба с Татьяной, я уверен, станет ещё тесней и внесёт большее разнообразие в мою пацанскую жизнь.

Я хоть благополучно и влился в Ныробскую жизнь, но по сути был один. Да… подружился с Сергеем Бабаскиным, Лёшкой Анфёровым, Сашкой Васкецовым, но эта дружба пока носила лишь поверхностный характер. Коля Носов…, жил на отвороте на аэропорт и я туда почти не ходил, Петя Михайлов на Люнве. Я туда ещё ездил к Сашке Пидкаминному, с которым у нас было подобие дружбы. Но он закончил 8 классов и не захотел продолжать учёбу и наши отношения прекратились. С компанией Никуличкина, Залюбовского и Кушнина у меня был нейтралитет. С Володей Золиным и остальными парнями с посёлков, оказавшимися нормальными, шло общение только в классе.

Да…, в Ныроб летом, в связи с закрытием посёлка, переехали с Лопача Сашка Поздеев. Им дали квартиру в Черёмушках и я почти каждый день ходил к нему часика на два.

Вот и всё моё общения. А если мы с Таней будем жить под одной крышей, то и общение у нас будет плотным.

1 сентября начало учебного года и мы теперь будем учиться в другом классе на третьем этаже. И у нас новый классный руководитель Анатолий Иванович (Банзай). Из старого состава, 8б, нас осталось половина, остальные предпочли покинуть школу и уйти на вольные хлеба, но зато приехало много парней и девушек с лесных посёлков. Я был рад увидеть в нашем классе давнего друга Володю Золина. Вместе с ним приехал с Бубыла Володя Дуняшин. С Лопача Колька Морозов и Таня Сукманова. С Русинова Эмма Бергер, с Чусовского Циммерман и Таня Захаренко….

Из старого класса я, Коля Носов, Сергей Бабаскин, Алексей Анфёров, Пётр Михайлов, Валера Никуличкин, Юрка Залюбовский, Сергей Кушнин, Сашка Васкецов. Из девчонок Валя Носова, Нина Почгина, Лена Ржевина, Лена Милютина, Таня Копылова, Вера Бирюкова, Галя Курбатова, Наташа Фещенко.

Ну и в первый же день наш новый классный руководитель Анатолий Иванович рассадил, как он считал нужным — мальчик-девочка, девочка-мальчик. Мне в соседки на заднюю парту подсадили Валю Носову, стройненькую симпатяшку, всегда щеголяющая самой короткой юбочкой и стройненькими ножками. Мне она нравилась и я обрадовался такому соседству, но больше из-за того, что она училась лучше, чем я и у неё, если что, можно было списать.

Потекли весёлые школьные деньки. И девятиклассники, это уже не восьмиклассники. Это уже старшие в школе. Естественно, после десятиклассников. Справедливости ради, нужно сказать, что и психологический климат в школе здорово изменился в положительную сторону. Окончив восемь классов, ушли из школы многочисленное поколение активных хулиганов и шпаны, которые в прошлом верховодили среди школьников. А нынешние десятиклассники были порядочные и нормальные, с хорошими целями на будущее, что и сказалось на школьном моральном климате.

В полный рост заработала комсомольская организация и я стал готовиться к поступлению в комсомол. Сначала меня приняли на собрании комсомольской группы класса, где немного опозорился. Среди обычных вопросов, задали и коварный: — А сколько комсомольцев участвовало в штурме Зимнего дворца в октябре 1917 года.

Я так прикинул про себя — в штурме Зимнего дворца участвовало тысячи четыре матросов и солдат. И наверно там комсомольцев четыреста точно было…

Так и ответил, после чего с недоумением смотрел на искренне смеющихся комсомольцев нашего класса.

— А чего такого сказал? — Выказал своё непонимание веселья.

— Боря!? Когда комсомол образовался? — Сквозь новый приступ смеха спросил Бабаскин.

— Хммм…! 29 октября 1918 года…. А чёрт! — Теперь и я смеялся вместе с остальными. В комсомол меня приняли.

Но на этой почве вспомнились смешные приколы с новенькими с нашего класса, приехавшие с посёлков. Учительница Ржевина Евлампия Ивановна, родная тётя нашей одноклассницы Лены Ржевиной. Евлампия Ивановна была небольшого роста, где-то чуть выше полутора метров и коренастой, а дополнительная небольшая полнота, делала её фигуру круглой, отчего она получила среди школьников прозвище Шаньга. Об этом прозвище она знала очень обижалась, если слышала его ненароком. Но её ученики не любили. Как человек она была сварливой, учительницей на мой неискушённый взгляд посредственной и её уроки были скучными и нудными. И всем новеньким всегда говорили, что её зовут — Шаньга Ивановна. И было смешно видеть, как она психовала, когда новенький ученик почтительно обращался к ней — Шаньга Ивановна. Или наш классный руководитель Анатолий Иванович, по сути скучный и нудный человек, за что его тоже не любили, прозвав Банзаем. За что это прозвище ему дали, не знаю. Но новенькие очень долго считали, что Банзай — это его фамилия.

Ну… это в школе. В девятом классе мы учились во вторую смену. Младший брат уходил в первую смену. Родители мои и Тани на работе и мы с ней оставались до обеда одни. Парень и девушка. Наскоро сделаем уроки и чудили. Меня тянуло к Тане. Во мне бушевали гормоны. В ней наверняка тоже. Но мы оба тщательно это скрывали друг от друга. Такое было время и воспитание, да и определённые правила поведения. Мы были одинакового возраста. Но Таня по своему физическому развитию, психологическому, да и умственному была уже фактически взрослой девушкой. Я же, к сожалению, а может быть и к своему счастью, был лишь в пору, так скажем — позднего юношества. Был наивным, открытым, весёлым юношем. То есть в своём развитии отставал от неё. Уже в зрелом возрасте мне была понятна эта тенденция, что девочки развиваются быстрее, чем мальчики.

Таня была красивая, высокая, стройная, с высокой и развитой грудью, сексуальная и я на неё не мог спокойно смотреть, когда она выходила на кухню в лёгкой одежде, которая особо не скрывала её девичьи прелести. Она не стеснялась меня. И уже потом, когда стал взрослым и появился житейский опыт, понял — она играла со мной, она читала все мои мысли и вожделения, как в открытой книге и её забавляли мои попытки скрыть их от неё. И даже иной раз провоцировала меня. Помню, как она частенько выходила мыть общие помещения в тоненьком халатике, смело наклонялась и в разрезе халатика я видел её грудь практически полностью. Сердце ёкало, ухало, я с безразличным видом проходил мимо, уходил на нашу домашнюю территорию, через минуту выходил снова, кидал якобы равнодушный взгляд на Танюху и сердце снова ухало, да и всё остальное тоже активно и остро реагировало. А она смеялась.

Но…, как сексуального партнёра она меня не рассматривала. А как близкого друга, с которым можно было пооткровенничать и которого можно особо и не стесняться. Хотя, конечно, если я бы проявил настойчивость, может быть мы и какие-нибудь шалости и сообразили. Но её уже интересовали мальчики повзрослей. И как это не удивительно, как я потом узнал, Таня и ещё одна девочка из нашего класса запали на Сергея Кушнина. И на что запали самое интересное — Сергей курил, попивал. От него слегка несло табаком и алкоголем, отчего в глазах девчонок он казался более взрослым, чем остальные одноклассники.

Тем не менее, давняя дружба, совместное проживание под одной крышей, в конце-концов должно было привести к логическому финишу. Один раз мы даже были на грани близости…

Накануне смотрели очередную серию многосерийного фильма «Угрюм-река», где был эпизод с погоней главного героя Прохора по тайге за аборигенкой Синельгой. Он её догнал и взял силой.

И вот на следующий день, выполнив домашнее задание, я сидел у Тани в комнате и мы азартно обсуждали увиденное.

— Любой мужик заломает любую женщину…, — самоуверенно заявил я на суждение Татьяны данного эпизода.

— Не всякий…, — отмахнулась подруга и мы заспорили, где в пылу спора она заявила, — вот ты, например, не сможешь меня побороть. Я сильная.

— Только так, — ответил на её вызов, твёрдо присовокупив, — я парень, я сильнее тебя.

— Давай…!?

— Давай…

— Только ты выйди. Я переоденусь…

— Хорошо…, — я вышел в коридор, даже ещё не задумываясь над некоторыми щекотливыми моментами предстоящей борьбы, а мысля совершенно примитивно, типа — Да что она девчонка, только так её поборю…

— Заходи, — открыл дверь и зашёл. Таня переоделась в спортивную форму и азартно выкрикнула, — ну… а теперь попробуй.

— Хааа…, да только так…, — азартно ответил и начал сближаться с ней. И только сейчас до меня дошло, что бороться буду не с парнем, а с девушкой. А как её тогда хватать? Чтобы….

— Ну… что ты!? Нападай…, — подзуживала Таня, маня к себе. Мы сначала сцепились руками и стали на расстоянии пихаться. Потом я извернулся, обхватил, плотно прижав к себе и начал заваливать её на пол. Но Таня действительно была сильной и гибкой и без решительных действий с моей стороны, победы не достигнуть. Еще раз извернувшись, перехватил её руками снизу и замер. Моя рука каким-то образом скользнула под футболку, полезла верх… Горячая, упругая грудь в моей руке, раскрасневшее и красивое лицо подруги передо мной и я мгновенно возбудился. Чёрт!!! У меня всё встало, а я не знал что делать дальше. Вернее, знал, теоритически, но со мной это было впервые… Продержав так её в своих объятиях секунд десять, резко оторвался от неё, глянул вниз и… Ужаснулся вздыбившему низу и в великом смущении хлопнулся задницей на стоявший у стены сундук. Ёлки-палки. Я был весь красный, а Таня смеясь тащила меня с сундука на середину комнаты. Мелькнула мысль — вскочить, обнять, завалить, сорвать одежду с себя, с неё, а там как пойдёт. Но…, но… Это не сегодняшнее время. А наоборот, соскочил с сундука, выскочил из комнаты и убежал к себе. Только через час я сумел успокоиться, настроить себя и зайти снова к ней. Но…, но… Время и момент был упущен. Застучал в дверь брат, пришедший из школы. И всё.

Скорее всего, всё-таки через некоторое время всё бы сладилось как надо и на это играло и совместное проживание, время, молодость, гормоны. Но не случилось. За одну неделю всё переменилось.

У моего друга Сашки Поздеева родители, проживавшие в Ныробских Черёмушках, ещё летом вышли на пенсию и по тогдашним реалиям, как офицерская семья подали рапорт о дальнейшем месте проживания. Тогда был порядок, что 10 % нового жилого фонда отдавался под действующих силовиков и пенсионеров. Вот им и выделили квартиру в Кривом Роге на Украине. Они быстро собрались и уехали. А эту квартиру отдали Сукмановым. Те тоже не засиживались. Три дня пропадали на квартире, сделали косметический ремонт и в один день переехали.

Вот на взлёте и всё закончилось. То у меня вся голова была заполнена разными мыслями о горячей девчонке Тане. И не только мыслями, а вот она заходит на кухню или ты к ней в комнату и можешь не только на неё смотреть, но даже и потрогать. И на полном ходу — Бац. Естественно, мы продолжали дружить, общаться в школе…. Да и я через день, два бегал к ней домой. Но это уже было не то.

Вскоре и мы тоже переехали на новую квартиру на улицу Маяковского. Это был двухквартирный из бруса дом и одну из квартир занимал начальник пожарной части. Переезжая в новую квартиру, в новый кирпичный дом он оставил нам здорового пса, откликавшегося на кличку Рекс, в котором много было от восточно-европейской овчарки. Пёс, как потом оказалось, был очень шкодливый, отчего постоянно сидел на крепкой цепи. Помимо его озорства, он был и умный. Родители до переезда уже сюда ходили и познакомились с ним. Старый хозяин объяснил Рексу, что не может его взять с собой в квартиру и что теперь у него будут новые, хорошие хозяева и тот спокойно принял родителей. Потом уже нас с Мишкой родители привели. Пёс, сидя у своей будки осмотрел меня с братом внимательным взглядом, слушая рассказ о том, что вот ещё два хозяина. Обнюхал нас и тоже принял. Также в наследство нам достался старый и мудрый котяра Мурзик, живший своей кошачьей жизнью, но благосклонно принимавший наши ласки.

Новую, трёхкомнатную квартиру тоже выбила мама, что очень уязвило отца, отчего тот ушёл в хорошую пьянку аж на целую неделю. Мама раньше очень остро реагировала на его фортели. Но за эти полтора года жизни в Ныробе она успокоилась, что-то про себя внутри решила и больше особо не реагировала на пьянки, лишь иной раз выказывала своё неудовольствие. Она сумела доказать, что не зря её перевели в Ныроб и ей уже светило дальнейшее повышение.

Вторую половину дома занимали Никуличкины. Отец Валеры был майором и входил в руководство нашим батальоном внутренних войск, дислоцированный в Ныробе, на Люнве. С другой стороны, в соседнем доме проживали Курбатовы и одноклассница Галька Курбатова. Рослая и бойкая дивчина, а в следующем доме Вера Бирюкова.

Если раньше у нас с Валеркой Никуличкиным были почти нейтральные отношения, хотя иной раз он и пытался наезжать на меня. Но, я ведь не Пидкаминный и себя в обиду не давал, даже понимая, что Валера физически был сильнее меня, но до драк дело у нас не доходило. Наверно он чувствовал, что могу дать отпор и не прогнусь под него. А после того, как стал его соседом, он вынужден был смягчить свое отношение ко мне и они стали похоже на дружеские. Причина была именно в том, что я как сосед мог видеть и знать многое, о чём Валерка не хотел, чтобы в классе знали. Он учился плохо, хуже чем я. А отец у него был очень строгий, даже можно сказать жёсткий по отношению к сыну. Уж не знаю почему, но тот Валерку за двойки лупил сильно, зачастую доводя того до слёз, чему я был свидетелем, слыша всё это через стену.

Но я был нормальным парнем, сочувствовал ему и молчал, а Валера был за это мне благодарен. Нормальные отношения сложились у меня и с Юркой Залюбовским. Он считался хулиганом, учился на двойки и тройки, курил, чуть-чуть попивал и в целом был справедливым. Без причины никогда не дрался и не задирался. А вот с Сергеем Кушниным у меня совсем не сложились отношения. В их компании верховодил Валера Никуличкин и как бы на равных с ним был Юрка Залюбовский, но отдавая пальму первенства всё-таки Валере. А Кушнин, банально шестерил, пытался быть таким же как и два его товарища. Но…, у него не получалось и он тогда он злился, начиная наезжать на других одноклассниках. Часто приходилось в такой момент и мне с ним схватываться. В начале девятого класса мы каждый день, в течении недели, выезжали в Искор помогать убирать картошку. Приезжали на большое поле парни с лопатами, девчонки с вёдрами. Мы копали, девчонки собирали за нами картошку в вёдра и заполняли мешки. Вот тут привязался ко мне Кушнин и ни с того ни с сего потребовал, чтобы я тоже собирал картошку в вёдра. На что он получил решительный отказ в категорическом тоне, типа — Кто ты такой тут командовать…!? Да пошёл ты… Он пнул мне под задницу и пошёл от меня, цедя угрозы сквозь зубы. Я схватил с земли здоровенный ком глины и запустил ему в спину. На что тот выругался и убежал. До обеда шло всё нормально, но чувствовал, что это не конец. И действительно, нас распустили на обеденный перерыв перекусить взятыми из дома бутербродами. И я с Золиным и Дуняшиным отошли на край поля к густым кустам, где очень удобно лежало большое бревно и расположились там с приемлемым комфортом. А через несколько минут туда заявился Кушнин и привёл с собой Залюбовского и Никуличкина. Сам по себе он был слабоват и один на один никогда бы не стал драться со мной. Но вот привёл подкрепление и, чувствуя за собой поддержку друзей, стал качать права. Я думал, что придётся драться и надеялся со своей стороны на поддержку как минимум Золина. Дуняшина я тогда не особенно знал. Но даже в присутствии товарищей Кушнин не осмелился драться и всё между нами закончилось обоюдным обменом пинками.

После переезда на новую квартиру стал больше дружить с Сергеем Бабаскиным. Его отец Владимир Фёдорович был председателем рабочего комитета профсоюзов Управления, моя мама была у него замом. Часто приходил к Серёге в гости, слушали пластинки, коих у него было много, каждый раз играли в шахматы. Сергей в этом деле был сильнее меня и часто выигрывал, а я под его усмешки бушевал и требовал реванша. И опять проигрывал. Или вместе с ним учились играть на балалайке. У него получалось хорошо, а я смог лишь научиться простенькой мелодии «Во саду ли, в огороде девица гуляла….».

Через Сергея стал более тесно общаться с Алексеем Анфёровым и Сашкой Васкецовым, как бы образовав свою компанию, а через них подружился и с Леной Милютиной. В принципе, я был дружен со всеми и с Леной Ржевиной и Верой Бирюковой. Правда, один раз я Веру Бирюкову по недоумию здорово обидел.

У неё была старшая сестра, на два года старше нас. Училась на одни пятёрки и также хотела закончить десятый класс круглой отличницей. Очень здорово налегла на учёбу, а потом на подготовку к экзаменам и действительно сдала на одни пятёрки. Но такой труд не прошёл для неё даром. Сам, конечно, этого не видел и знаю эту историю только со слов других. И по их рассказам, когда они в торжественной обстановке в Городковском клубе получили аттестации и шли в школу на выпускной вечер, пошёл кратковременный, летний ливень, все со смехом и девичьим визгом попрятались, кто где. А вот её сестра осталась стоять под дождём, а потом внезапно разделась до гола и стала бегать под ливнем. Сошла с ума и причём на любви к воде. То есть, она спокойно не могла смотреть на воду и уже потом, когда отлежала в психиатрическом отделении больницы, где её безуспешно пытались вылечить, отправили домой под присмотр родителей. Так вот она несколько раз сбегала из дома и каждый раз в сторону реки Колва, до которой от нас напрямую километров пять. Её всегда успевали словить по дороге к реке, но последний раз еле успели. Она добралась до реки, разделась и, ничего не боясь, пошла в воду. Её вытащили из реки, когда вода совсем её скрыла. С тех пор её стали закрывать дома, а когда родители и сестра были дома, то выпускали, но постоянно её контролировали и она, чувствуя этот контроль, возилась всегда около дома. Таскала непрерывно в вёдрах воду с ближайшей колонки и всё в доме мыла. Кончалось работа в доме, она начинала мыть деревянные тротуары вдоль улицы.

Была она безобидной и не агрессивной, но я её всё равно побаивался. Чёрт её знает, что там у неё на уме в этот момент!? А тут бегу в школу, а она торчит в форточке и кричит мне: — Мальчик, там на крыльце под ковриком ключ лежит. Открой меня…

Естественно, открывать её не стал и лёгким галопом проскакал мимо, а в классе в присутствии Веры Бирюковой, взял и брякнул про это, совсем не подумав. Вера расплакалась и убежала домой, а меня очень хорошо пропесочили девчонки и на следующий день я извинился за свою бестактность, но она всё равно долго дулась на меня.

Школьные будни тем временем катились своим чередом и незаметно для себя, я увлёкся своей соседкой по парте. Она в отличии от весёлой и озорной Танюхи, были тихой, спокойной. Больше слушала, чем говорила. Конечно, я сначала исподтишка косился на её стройные ножки. Ну… красивые были, ничего не скажешь. А потом…, вот так…, постепенно, и неожиданно для себя, осознал — Я влюбился в соседку по парте. Произошло это перед летними каникулами и, улучив момент предложил: — Валя, а давай и в десятом классе вместе сядем!?

Валя тихо засмеялась, удивлённо глядя на меня, и ничего не ответила. Но мне главное было озвучить своё предложение, а уж потом, перед школой ещё раз предложить ей. Я не сомневался, что она согласиться.

Все благополучно перешли в десятый класс и среди одноклассников смутно забродила идея отметить это событие походом на природу, да ещё с ночевой. Пока она была у всех в стадии осмысления. И в один из солнечных дней ко мне пришла соседка Галя Курбатова. Мы с ней уютно расположились на завалинке в небольшом, уютном палисадничке. Болтали о том, о сём и тут она спросила — Хочу ли я идти в поход?

Задумчиво чмыкнул уголком губ и нехотя произнёс: — Нет, не хочу. — Чем немало удивил одноклассницу.

— А почему…?

— Да не хочу, Галя. Идти куда-то в поход, да с ночевой, с разношёрстым коллективом… И портить себе настроение….!? Не…, не хочу.

Галя с ещё большим удивлением воззрилась на меня и мне пришлось чуть подробнее пояснить свою мысль.

— А ты сама посмотри. Хорошо…, мы пошли в поход. Что ты туда возьмёшь и что ждёшь от этого похода?

Галя даже усмехнулась такому простому вопросу: — Покушать хорошо взять, посидеть вечером у костра, пообщаться… На ночное небо посмотреть. Ведь весело будет.

— Конечно, весело. Никуличкин, Залюбовский и Кушнин не забудут взять спиртное и курево. Вот остальные парни, никто ведь, в том числе и я, не додумаются это взять…

— Мы им не дадим пить…, — сразу же последовал самоуверенный ответ.

— Да они тебя и спрашивать не будут. Залезут в кусты и выпьют, а потом начнут выделываться перед другими и мне вот такое веселье совершенно не надо.

— Хммм…, — Галя озадаченно задумалась на полминуты и потом медленно произнесла, — да… Во многом ты прав. Действительно, так может получиться…

Мы может быть пообщались и дальше, только от соседнего дома донёсся голос её матери: — Галя!? Где ты там, иди сюда…

Одноклассница вскочила, попрощалась и кинулась домой, а я повернул голову на шум, доносившийся из кустов палисадника Никуличкиных, откуда и показалась голова Валерки, подслушивающего нас.

— Ну ты, Боря, зря так о нас…

Уууу… чёрт, весьма неприятно так влететь, но твёрдо проговорил: — Я, Валера, высказал своё мнение. И в чём не прав? — Было понятно, завтра буду бит и оправдываться или юлить смысла не было.

После девятого класса мы начали проходили трудовую практику и первым нашим заданием было разборка прогнивших внутренностей старого двухэтажного дома, перед сквером в Ныробе. Никуличкина с друзьями не было и появились они уже через полчаса, как мы начали трудиться.

Ко мне сразу подвалил Кушнин и процедил сквозь зубы: — Цех, пойдём, отойдём.

Мы прошли немного в глубь коридора и остановились около куривших у окна Никуличкина и Залюбовского. Те стояли спокойно, с любопытством ожидая дальнейших действий. Наверно ждали, что начну оправдываться, но я стоял молча, поэтому инициативу взял на себя Кушнин, сразу агрессивно задав вопрос: — Что ты вчера буровил про нас?

— Не буровил, а говорил почему не хочу идти в поход.

— Не хочешь сам идти, не хер других отговаривать, — с напором давил на меня Серёга, пытаясь вывести меня из себя или запугать.

— Меня спросили я ответил, — я вёл себя спокойно, также отвечал, понимая, что раз Никуличкин с Залюбовским сами не наезжают, то и Кушнин не полезет драться один на один, прекрасно понимая, что я его сильней и не боюсь его. Но после словестного обмена на повышенных тонах, он всё-таки осмелился, правда не ударить, а просто толкнуть. Но это у него не получилось, так как сам наткнулся на встречный толчок и вопросительно оглянулся на друзей. И тогда вмешался Никуличкин, веско сказав: — Зря ты, Боря, так… Зря… Хочешь крутиться в своей компании, вот и крутись там и не мешай крутиться другим, тем более когда тебя это самого не касается. Ладно, пошли, парни…, — и они пошли по коридору в дальнюю комнату и, лишь только увидев подходящего к дому трудовика, включились в работу.

В поход класс не пошёл и у многих была такая же причина, которую я озвучил Гале.

На доме мы работали два дня, потом переместились на школьную территорию и полдня вскапывали грядки в школьном огороде. После чего у каждый осталось по 8 часов отработки. И тогда Егор Иванович раздал некоторым парням индивидуальные задания. Которое можно было выполнить и сразу закрыть трудовую практику. Коле Носову досталось изготовить штук сорок черенков под топоры, колуны и лопаты. А я остался на подхвате и стал помогать на строительстве стрелкового тира. Но там приходилось работать всего по два часа в день и эта работа могла растянуться на целую неделю. А тут смотрю, Коля Носов идёт с топором мимо кучи только что разгруженных нами брёвен для тира.

— Коля, ты куда?

Носов воинственно потряс топором и махнул им в сторону Кирпичёва: — Пошёл рубить черенки. Наверно раза два придётся сходить. А неохота туда-сюда бродить…

Мигом встрепенулся, сразу же предложив: — Коля, а давай я тебе помогу и вдвоём за один раз утянем. Тебе там останется день поработать, чтоб черенки нормальные были, а ты Егор Иванычу скажешь, что я тебе помог и может он спишет мне часика два. А то ведь мне тоже неохота тут ещё несколько дней париться по два часа…

Коля с энтузиазмом встретил моё предложение и через два часа мы тащили заготовки к нему домой. Там сели и я ему помог немного, выстругивая ровные черенки. Такой ход мной был предпринят не зря и Егор Иванович списал с меня целых три часа, а оставшиеся часы на следующий день отработал на разборке сарая, на месте будущего стрелкового тира. В десятом классе у нас будет начальная военная подготовка.

Теперь я был свободен и желал ехать в Кострому. Известие о том, что еду опять один в Кострому, отец воспринял равнодушно. Мама меня быстро собрала и через несколько дней оказался у бабушки с дедушкой.

Два месяца каникул прошли ровно. Читал, ходил в кино, купаться и просто гулял. Пару раз встретился с Мариной, у которой был парень. Пообщались и больше к ней не ходил. Попыталась Лиза наладить со мной отношения, но я к ней был равнодушен. Так что, был полностью предоставлен себе и никто мне не мешал отдыхать.

В августе приехала мама с братом, а через две недели мы уехали обратно в Ныроб. Время было такое, что все возвращались к учебному году домой и билетов в аэропорту на самолёт на Ныроб на сегодня не было.

— Боря, ты давай езжай в город и иди в транс агентство, покупай на завтра билеты, а мы тут тебя подождём…, — мама мне дала деньги на билеты и я с удовольствием умотал в город. На Большевистской, где в транс агентстве была касса предварительной продажи, встал в очередь и уже через полтора часа купил билеты, но не на первый рейс, как хотели, а на второй. После чего решил часика два поболтаться по Перми. Когда ещё придётся побывать в большом городе!?

Пройдя не спеша по Комсомольскому проспекту, потом с удовольствием зашёл на центральный рынок, в ту часть, где были блошинные ряды и с завистью смотрел, выложенные на продажу альбомы с марками, монетами и завалы книг, которые так просто не купишь в книжном магазине. Удовлетворив свой интерес, сел на автобус и поехал на аэропорт.

Хмммм…, на аэропорту ни матери, ни брата не было. Побродил, походил… Наверно уехали в город погулять и, послонявшись ещё немного по аэровокзалу и осмотрев там всё, решил тоже ещё часика на два смотаться в город. А там они подъедут.

Но и через три часа, когда вернулся, их не было. Чёрт надо было ещё погулять, а так как был уже почти вечер, я забрался на второй этаж аэровокзала и стал терпеливо ждать загулявших, глядя через стеклянную стену фасада аэровокзала на автобусную остановку. Автобусы прибывали практически каждые пять минут, а моих всё не было и я начал потихоньку волноваться. Может быть, они в цирк пошли на вечерний сеанс? Ну, просто больше ничего не мог придумать. Но и в час ночи, когда прибыл последний рейсовый автобус, моих не было. И уже нешуточно заволновался, надеясь, что они остались ночевать у маминой подруги и уж к первому рейсу на Ныроб они точно появятся. Но и к первому рейсу они не приехали.

Вот чёрт! И что теперь делать? Идти в милицию!? Или не подымать пока паники? Так, хорошо! Если они не появятся ко второму рейсу, последнему рейсу на Ныроб, тогда звоню отцу и жду его здесь на поиски пропавших.

Решение принял, но всё равно сидел и непрерывно смотрел на автобусную остановку, но каждый прибывший автобус приносил разочарование. По радио объявили прилёт самолёта ЛИ-2 из Ныроба. Значит, через час он полетит вторым рейсом на Ныроб, куда и я должен лететь. Чисто машинально вышел на перрон, куда подходили прилетевшие и среди них увидел Ларису Гузеву, ближайшую подругу матери. Она радостно помахала мне рукой, а когда подошла, сразу спросила.

— Ты билет купил на самолёт?

— Да, купил. Только ни матери, ни Мишки нету. Как уехали в город вчера… Вот до сих пор нету. Собираюсь идти в милицию, чтобы заявить.

— А что тебе в транс агентстве ничего не сказали?

— Нет. А что? — Вопрос прозвучал с надеждой.

— Так ты, когда уехал, появились два лишних билета и твоя мама их купила. Перед отлётом она позвонила в транс агентство и попросила, чтоб тебе передали про это и ты покупал только один билет и не волновался за них…. Так получается, никто тебе не передал. — Возмущённо закончила тётя Лариса.

— Пффф…, вообще никто. Чёрт. А я тут весь исхожу за них.

— Да…, ситуация. Ко мне твоя мама вчера вечером позвонила, рассказала, как съездила и совершенно случайно рассказала про это. Ну… ладно. Билеты то купил.

— Да. Сейчас пойду на самолёт…

Через три часа я был дома и рассказал матери, как переживал за них, а она злилась на транс агентство.

Оставшиеся две недели до школы просто балдел. Ходил за грибами в основном под пионерский лагерь и катался на велике. И бегал по лесу с Рексом. Отец у кинологов батальона достал поводок и Рекс как его увидел, так сразу возбудился, понимая что теперь с ним будут гулять. Бесился под руками, не давая нормально зацепить поводок за ошейник, а когда всё-таки мне это удалось, как рванулся с места, что чуть меня не завалил на землю. Я еле удержался на ногах. А он как попёр, попёр… Уже у выхода на улицу успел ухватиться за забор, чтоб его хоть немного притормозить. Но… какой там!? Он снова сделал мощный рывок и я так и вылетел за ним на улицу, сжимая оторванную штакетину в руках. Отцепиться от него не мог, рука была в петле поводка и мне теперь приходилось стремительно мчаться за счастливым псом, без подготовки прыгая вместе с ним через разные препятствия. Слава богу, Рекса из-за его сидения на цепи дыхалки надолго не хватило и уже метров через пятьсот он остановился, тяжело дыша. Я тоже еле переводил дух, думая, что самая активная часть прогулки закончилась. Ничего подобного, отдышавшись мы снова, вернее он, помчался куда глаза глядят, таща за собой меня и именно в глубину леса, да через многочисленные захламленные буераки. Вернулись мы к дому через час и оба вывалив язык на бок. Без всякого сопротивления позволил себя перецепить с поводка на цепь и с довольным урчанием наша собака упала, там, где и стояла. Убегалась до того, что уже никак не реагировала на кота Мурзика, который в этот момент вышел с веранды. Мудрый кот с презрением осмотрел собаку, что-то возмущённо мявкнул мне, хотя я был такой же как и Рекс, только сидел на лавочке, вытянув ноги. А кот понимая, что ему ничего не будет, смело подошёл к чашке Рекса и с удовольствием умял, всё что там было. Рекс только косил молча в ту сторону глазом. Вообще, у них был нейтралитет. Рекс не трогал кота, когда тот смело проходил мимо его будки, понимая своим собачьим умом, что это наглое и никчемное животное тоже является частью семьи и если его схватить и задать трёпку, то трёпку потом получит он сам. Но очень не любил, когда мы брали кота на руки и начинали его гладить. Ревновал страшно, хотя ему ласки перепадало от нас тоже достаточно. Вот уж он тогда начинал рваться на цепи, лаять, по-собачьи угрожая: — Я тебя порву…, слезай с рук хозяев, оборзевшее животное…, — а кот назло собаке разваливался у нас на руках или коленях, всем своим видом показывая, как ему хорошо, заводя пса ещё больше.

Закончилось лето и первого сентября вновь в школу. Перед парадным крыльцом возбуждённо клубилась толпа школьников, среди которых отдельными группами выделялись слегка испуганные первоклассники с родителями и солидно кучковались десятиклассники — 10а и 10б. Мы сегодня наравне с первоклашками чувствовали себя именинниками. Те только с радостным испугом вступали, как им казалось и как рассказывали родители, в яркую и интересную школьную жизнь, а мы сдержанно радовались, что заканчиваем эту яркую и интересную страницу своей жизни, зная какая она была иной раз трудной. Пробежавшись между своими, увидел среди девчонок Валю и стал терпеливо ждать, когда можно будет к ней подойти. За лето она здорово похорошела. Да и остальные одноклассники к первому сентября изменились. Девчонки округлились и стали красивее. Парни повзрослели. Я общался с парнями и искоса поглядывал на стайку девчонок, ожидая своего момента. И он настал, когда Валя на минутку оказалась одна и я мог к ней подойти.

— Валя, помнишь моё предложение вместе сесть?

Валя сдержанно улыбнулась и слегка кивнула: — Помню…

Я обрадовался, сразу же предложив: — Я первым заскочу в класс и займу парту, а ты потом подойдёшь.

Может быть, она и собиралась мне ответить, но в этот момент подошла Нина Пачгина, а следом за ней ещё несколько девчонок. А ещё через пару минут все мы стали выстраиваться перед школой для торжественной части.

Успокоенный тем, что Валя не отказала, стоял среди одноклассников и снисходительно смотрел на первоклашек с цветами в руках, на их взволнованных родителей, на остальных школьников тихо переговаривающихся между собой или внимательно слушавших нового директора школы. Немного было и грустно. Ведь этот год в интенсивной учёбе пролетит очень быстро и уже через год с небольшим, я наверняка буду стоять в строю курсантов военного училища и у меня будет совершенно другая жизнь. И с окончанием школы, окончится и детство. Начнётся взрослая жизнь, и к тебе будут относиться не как к ребёнку, а как к взрослому человеку и требовать с тебя будут более жёстко. И мамы с папой рядом не будет. Так что погрустить есть о чём.

Торжественная часть закончилась громким звоном колокольчика в руках слегка испуганной всеобщим вниманием первоклассницы и все потянулись в школу — сначала герои этого праздника, первоклашки. Потом солидно мы — десятиклассники, а за нами все остальные. Первоклашки заходили тихо и крепко держась за руки мам и пап, мы тоже тихо, сохраняя торжественность момента, а вот остальные с шумом и гамом. И как только мы втянулись в вестибюль, так я ринулся вперёд, проскакал все лестничные пролёты и первым ворвался в наш класс. Фуууу…! И быстро занял парту на себя и Валю. Следом стали степенно заходить, чуть отставшие одноклассники, занимая свободные места, а я ждал, когда появиться Валя.

Зашла, посмотрела на меня, улыбнулась загадочно и пошла к другому ряду парт вместе с Ниной Пачгиной и там сели на вторую парту, первую заняли Ржевина и Милютина.

Чёрт!!! Я был просто уверен, что она сядет со мной и такой облом. Сидел растерянный и не знал, что делать, но быстро пришёл в себя и махнул приглашающе рукой Сергею Бабаскину, остановившегося в дверях и задумчиво оглядывающего класс.

Обиды не было, я на неё не мог обижаться, но прилично расстроился. Хотя с другой стороны и понимал её. Скорее всего она ко мне испытывала только дружеские чувства и этого было недостаточно, чтобы в открытую, под любопытными и понимающими взглядами одноклассников, а потом и обеспокоенных учителей, сесть со мной. И этот поступок надо ведь и объяснить потом той же её подруге Нине Пачгиной. Ну что ж, тогда придётся взять паузу и подумать, как быть дальше.

А дальше была уборка картошки и мы целую неделю ездили убирать её, но уже не в Искор, а немного подальше в умирающую деревню Большое поле и с погодой нам подфартило. Всю неделю стояла тихая и тёплая погода. Затем школьные будни, уроки, домашние задания, которые от моей влюблённости совершенно не лезли в голову и приходилось себя пересиливать. С десятого класса у нас начались занятия по начальной военной подготовки и к моему большому удивлению одноклассники единогласно выбрали меня командиром взвода. Не Никуличкина, как бы к нему мы все не относились, но всё-таки он наверно больше меня имел из-за своих лидерских качеств, больше прав претендовать на это звание. Но…, выбрали меня. И теперь в мои обязанности было проверка и подготовка класса к занятию, построение и доклад руководителю начальной военной подготовкой. Это был наш учитель по физкультуре Иосиф Иванович, капитан третьего ранга, командир торпедного катера. За лето он оборудовал кабинет именно под начальную военную подготовку, где хранились многочисленные образцы учебного оружия и другой наглядный учебный материал. На занятиях мы изучали ППШ — пистолет-пулемёт Шпагина, ППС — пистолет-пулемёт Судаева, пулемёт Дегтярёва, СКС — самозарядный карабин Симонова, пистолет ТТ — Токарева, АК-47, устройство гранат. В ружейной пирамиде стояло несколько малокалиберных винтовок ТОЗ-8, из которых мы периодически стреляли. Помимо оружия изучали и массу других моментов — Защита от оружия массового поражения, Уставы, строевая подготовка…

А после занятий, я как командир взвода, под руководством Иосифа Ивановича чистил оружие и было приятно после смазки слышать, как глухо и смачно ходил внутри затвор.

Пролетел сентябрь с его с тихим и тёплым бабьем летом, наступил холодный и мокрый октябрь с тёмными вечерами. С приходом нового, молодого и энергичного директора школы Казанцева Виталия Сергеевича и так активная общешкольная жизнь ещё больше набрала обороты и теперь мы частенько и с удовольствием посещали вечерами школьные мероприятия. А это модные в то время КВН (Клуб Весёлых и Находчивых), художественная самодеятельность. Сам Виталий Сергеевич вёл кружок фото и он почему-то больше выделял и возился именно с нашим классом. Хотя…, вот 10а был по всем характеристикам более однороден, мне казалось более дружный, но директор больше проводил времени именно с нами, с 10б. И после таких посещений я стал провожать Валю домой. Не под ручку, конечно, потому что ещё стеснялся, а как только видел, что она собирается идти домой, сбегал вперёд её, хватал пальто в раздевалке и выбегал на улицу, где прятался в тёмном месте недалеко от школы. И когда она выходила и направлялась в сторону дома, я выходил из своего укромного места и шёл сзади, охраняя её. Так продолжалось с неделю, потом осмелился и уже провожал вот так, идя рядышком и тихо радовался, что она не прогоняет меня. В то время дружба, а тем более любовь между мальчиком и девочкой взрослыми не приветствовались, а среди юношества такие отношения зачастую подвергались открытыми насмешками и дразнилками. А ещё через неделю, я набрался смелости и уже когда подходили к её дому, остановил подругу.

— Валя, хочу тебе что-то сказать…, — я специально остановился в тёмном месте, чтобы она не видела моего лица и волнения, от которого просто дрожал.

— Валя, хочу тебе сказать — я люблю тебя. — Сказал и замер, ожидая её реакцию и был неприятно удивлён, когда она весело рассмеялась над моими словами.

— Валя, я что-то смешное сказал!? — Несколько обиженно прозвучал мой вопрос на её смех.

— Нет, нет, Боря, не обижайся. Просто нам об этом ещё рано думать. Надо закончить десятый класс, поступить дальше учится. Ты вон хочешь поступать в военной училище, а думаешь о любви.

Её ответ меня слегка успокоил и примиряюще заговорил: — Я всё понимаю и то что сказал сейчас, оно не мешает ничему. Я не делаю тебе сейчас предложение выйти за меня замуж, а просто сказал тебе о своём чувстве.

— Спасибо тебе, — она успокаивающе положила свою руку на мою, — об этом я знаю давно. Я тебя услышала, а теперь пошли дальше, а то холодно и тебе сейчас ничего в ответ не могу сказать.

Ну что ж. По крайней мере с моей стороны шаг был сделан, мне культурно дали понять… А что понять? А ничего. Мне не сказали ни — Нет, ни — Да. Ничего! Впереди есть время, а время решает всё…

В классе и на людях у нас были… Вернее, с моей стороны были обычные отношения, как и со всеми, но теперь, по вечерам, когда мы собирались в школе, я её на полном праве провожал. Хотя тоже старался не афишировать наши или моё к ней отношения, чтобы какой-нибудь насмешкой или скабрезностью со стороны не обидели её. Но всё равно, кто-то что-то увидел и на одной из больших перемен, когда проходил мимо неизменной троицы Никуличкин, Залюбовский и Кушнин, меня остановил Залюбовский, ехидно проговорив.

— Боря…, смотрю… Гуляем с Носовой под ручку. Не рано ли женихаться стал…?

На лицах Никуличкина и Кушнина появились глумливые улыбки, а во мне стремительно вспыхнула злоба, понимая, что дальше последуют похабные намёки и подколки. Я так резко рванулся к Залюбовскому, что тот отпрянул от меня и упёрся спиной в стену.

— Юра, а тебя какого хрена это волнует? Гулял и буду гулять. А кто сунется ко мне или к ней, я за себя не ручаюсь. Грохну, не задумываясь, — и так это было сильно и эмоционально сказано, что мигом были стёрты улыбки с лиц наших вроде бы непробиваемых хулиганов. Как потом оказалось, в классе знали все, но больше никто и никогда даже намёка не подал в нашу сторону. Но каким-то образом об этом узнал наш классный Банзайка. Он оставил меня после уроков в классе. Долго смотрел сквозь очки на меня невозмутимым взглядом, после чего неожиданно спросил: — А как ты смотришь, если я тебя переведу в 10а?

Прекрасно поняв, о чём он, резко и категорически заявил: — Анатолий Иванович, даже если вы меня переведёте в 10а, я всё равно буду учиться здесь, — и с силой постучал пальцем по столу учителя. Банзайка непроницаемым взглядом посмотрел на меня, минуты две молчал, а потом изрёк половинчатое решение, — ладно. Пока недельку возьму на размышление….

Скорее всего он посоветывался с директором и тот меня вызвал дня через два. Посадил напротив и просто побеседовал на разные темы, не затрагивая ту, щекотливую тему и всё. Больше Банзай ко мне не лез.

Наш учительский коллектив был возрастного состава и если так можно сказать — старой закалки и роль школы была не только учить, а ещё и воспитывать нормального гражданина. Поэтому в школе присутствовала строгая атмосфера, где чётко было расписано — что должен знать каждый ученик, а что не должен и что он мог делать, а чего нет. В этом ключе работала и комсомольская организация вкупе с пионерской. В принципе, всё нормально. Но нашим «старым» учительским составом не учитывалось, что постепенно наступают другие времена, в обществе, пусть и медленно, но идут изменения, особенно в новом поколении, которое родилось после войны и наше поколение, которое ещё только заканчивает школу, тоже имеет несколько другие взгляды, чем предшествующее поколение.

А тут в 1971 году в школу приходит новый, молодой и энергичный директор, а из института распределили учительницу биологии и зоологии Елену Александровну. Ну…, мы, десятиклассники, были поражены тем, что оказывается директор может быть не только строгий, но и душой, образцом для старшеклассников. Помимо того ещё и открытый, когда ты можешь к нему подойти с любой проблемой. А учительница — не старая, строгая, с классической причёской и учительской одежде, а молодая, красивая, стильная и что не маловажно для нас пацанов в очень коротенькой мини юбке, откуда выглядывают стройненькие ножки. Чёрт подери!!!

И они вдвоём взорвали чопорный учительский коллектив, который осуждал их поведение, одежду и манеры Елены Александровны, где она совершенно не нарушала ничего чего-то, просто она была современной девушкой. А наши учителя застряли в середине 50х годов. Осуждали и директора, давали ему советы, как правильно себя вести со старшеклассниками, но Виталий Сергеевич отмахивался от них и продолжал работать, как и работал, покоряя наши души. И Елена Александровна, не обращала внимания на недовольство и ворчание педагогов старой формации. Продолжала ходить в школе, как и ходила в молодёжном стиле, будоража наши юношеские души и бушующие гормоны. Стоит добавить, что мы все парни старшеклассники были немного влюблены в неё.

Понятно, что я жил не только своими чувствами, учёбой в школе, а жил нормальной и наполненной жизнью. Зимой мы с Сергеем Бабаскиным стали ходить в клуб Городка, где открылся музыкальный кружок. Я хотел выучиться игре на трубе, а Сергей на саксофоне. Но я ходил всего месяц и сколько не бился, не старался, но у меня ничего не получалось. Я не чувствовал музыки, у меня банально не было музыкального слуха, а вот у Бабаскина дело пошло вперёд и уже через пару месяцев он мог играть простенькие песни.

Пару раз нас вызывали в районный военкомат в Чердынь на медицинскую комиссию и последующую приписку к военкомату — постановка на воинский учёт. Первый раз мы поехали на выделенном с автобазы открытом грузовике. Собралось человек тридцать. И если нас с 10а и 10б было человек двадцать и все в основном адекватные, то вот остальные были бывшие наши одноклассники, которые не захотели учиться дальше и считали себя, по крайне мере перед нами, взрослыми мужиками. А проработав полтора года, ещё вдобавок и крутым рабочим классом. Если туда мы ехали более менее нормально. Да и там, в военкомате, потом в районной больнице, где проходили медицинскую комиссию, тоже было всё нормально. Особенно боялись все сверхсрочника-старшину, который служил при военкомате. Здоровяк старшина периодически заходил в подвальное помещение, где мы сидели за столами, оглядывал нас суровым взглядом и тыкал здоровенным пальцем в толпу приписников и в кого палец утыкался, тот пулей вылетал из подвала и выполнял ту работу, которую ему назначат. В основном это колка дров, подметание двора, куда-то с ним ехать, там грузить, здесь разгружать. Короче все его боялись. А вот, когда все прошли медицинскую комиссию, наш «рабочий класс» набрал спиртного и по темну тронулись в обратный путь, тут и началось интенсивное поглощение водки. Они прямо бахвалились перед нами десятиклассниками своей независимостью и возможностью пить водку, как взрослые. Водка мигом закончилась и они в ближайшей деревне Покча попытались докупить, но почему-то не получилось и мы тронулись дальше. Сначала они разбирались друг с другом. Даже слегка подрались на ходу, потом стали доколупливаться до нас и наверно пришлось бы драться. Но хорошо укатанная пред зимняя дорога, это не летняя, когда 50 км от Ныроба до Чердыни едешь два часа. Поэтому грузовик доехал до автобазы очень быстро и всем пришлось сгружаться. Второй раз мы уже ездили отдельно от нашего рабочего класса и в основном только те, кто собирался поступать в военные училища. В районе было две средние школы — в Чердыни и Ныробе, а у военкомата был план — сколько они могли поставить выпускников, желающих поступать в военное училище. В Чердыни военных, да ещё офицеров, кроме военкоматчиков не было. А это всего четыре человека — полковник Кайзер военком, майор Прокофьев и пару капитанов. Да ещё старшина. Вот майор Прокофьев и отвечал за кандидатов в училище. Чердынь могла в план дать двух-трёх человек, а вот уж Ныроб, где офицеров МВД было дополна, стабильно давал больше десятка желающих поступить в военные училища. Только наш класс выставлял 7 человек — четыре в училища Министерства обороны и трое Внутренние Войска и 10а тоже около пяти человек. Вот второй раз мы и ехали на мандатную комиссию в военкомат. Я выбрал Благовещенское общевойсковое училище, Сергей Бабаскин Казанское авиационно-техническое. Володя Ганага с 10а Пермское инженерно-ракетное, Лёвка Киндеркнехт, тоже с 10а, Красноярское радиотехническое. Эта поездка была спокойной, никто не напился, да и ехали мы в тёплом автобусе. Было уже очень холодно, чтобы туда-сюда кататься в открытом кузове. А на этой почве через две недели случилась страшная трагедия, поразившая всю нашу округу. Установились сильные морозы, а тут в военкомат вызвали очередную партию молодых парней, но уже с дальнего посёлка Валай. Скорее всего их вызывали для предстоящего весеннего призыва. Те благополучно добрались до Чердыни, сделали все дела в военкомате и вечерним автобусом поехали обратно. Прибыли в Ныроб вовремя и всё было бы нормально, но уже в Чердыни они крепенько выпили и вместо того, чтобы идти на отворот на Валайскую дорогу, напротив новой Городковской больницы. Там обычно все Валайские ждали машину на Валай и дальше на Вижай, решили на дорогу до Валая затариться ещё водкой. Пошли в магазин, пока туда-сюда, да ещё там выпили. Машина ушла, посчитав, что забрала всех желающих уехать. Те вышли на отворот, постояли, потолпились. Но долго не постоишь, мороз минус 45, пошли к дежурному по Управлению уточнять насчёт машины. Дежурный офицер объяснил, что машин на Валай до следующего вечера не будет. Спросил, есть ли деньги и, получив утвердительный ответ, отправил их в гостиницу, предварительно позвонив туда, чтобы устроили. Парни вышли от дежурного, а их было шесть человек, допили купленную водку и по пьяни приняли весьма самоубийственное решение.

— Ааа…, давайте купим ещё водки и пошли на Валай пешком. Сейчас шесть часов вечера, даже если мы будем идти по пять километров в час, то уже в шесть утра будем на Валае… И вместо того чтобы завтра целый день тут шарахаться, будем дома спать…

И ведь, никого не предупредив, накупили водки, лёгкой закуски и пошли навстречу смерти. Дежурный офицер по Управлению вспомнил про выпивших парней под утро и решил позвонить в гостиницу, узнать — не буянили ли те…? Гостиница ответила недоумением — какие, мол, пьяные парни!? Никто вчера вечером не заселялся…

Офицер не на шутку всполошился, правильно просчитав трагичный вариант, и срочно отправил дежурную машину с людьми на Валайскую трассу. Дозвонился до Валая и приказал со своей стороны отправить дежурную машину с медиками. Но было поздно. Последнего, ещё живого парня, Валайская машина встретила в пяти километрах от посёлка. Весь обмороженный, полумёртвый, идти уже не мог, а медленно полз по середине дороги. И как только его загрузили в машину, он умер. Потом нашли остальных. Первые тридцать километров они прошли в общем бодро. Раза два лишь останавливались и жгли костры, чтобы согреться и при этом пили водку. А вот потом, когда начался отходняк, накатила усталость и вялость. Первого они оставили у костра. Наверняка, он наотрез отказался идти, посчитав, что отсидится у костра и заснул. Проснуться уже не получилось. Так они и шли дальше, теряя каждые несколько километров по человеку. Жалко, конечно, было всех и замёрзших, и их родителей. Но мне больше всего было жалко дежурного офицера, который вдруг оказался больше всех виновен и теперь он оказался «козлом отпущения». Но и для него вскоре всё закончилось благополучно.

А зима катилась своим чередом. Катался на лыжах, благо за карьером весь лес был изрезан лыжнями, в вечернее время рубились на своей улице в хоккей. Очень часто вечерами мы собирались в читальном зале Ныробской библиотеки, где конспектировали работы Ленина или обсуждали многие интересующие нас проблемы. Пропадали вечерами и в школе, там была насыщенная спортивная жизнь и собирались либо в классе, либо в спортзале, где наблюдали как наши парни рубились в баскетбол с 10а. Тогда хорошо шёл баскетбол и Валерка Никуличкин, Юрка Залюбовский и даже Серёга Кушнин были костяком команды. Так что часто болели, когда играли наши. Однажды обратил внимание, что у Валерки Никуличкины, когда родители уйдут на работу, стала собираться его компания и совершенно случайно, крутя ручку настройки на радиоле, уткнулся в волну, на которой они занимались радиохулиганством. Смастерили простенькую приставочку, присоединили её…, не знаю уж куда и давай наяривать в радиоэфире, типа — «Директор бани вызывает кочегарку, а кочегарка ему отвечает матом….». Послушал, посмеялся и решил над ними слегка подшутить. За радиохулиганство в наше время наказывали строго. Когда они в очередной раз вышли в эфир, я набрал номер телефона квартиры Никуличкиных.

Прокашлился и когда там подняли трубку, суровым и хриплым голосом заговорил: — Это квартира Никуличкиных?

— Да…, — прозвучал настороженный голос Валерки.

— Это вы там хулиганством занимаетесь?

— Каким хулиганством? — Испуганным голосом проблеял одноклассник, — мы ничем не занимаемся…

Я возвысил голос: — Ладно врать то!? Нам сейчас в милицию позвонили с нашего аэропорта. Они запеленговали вас, потому что вы выходите на частоту самолётов из Перми и мешаете им садиться. Значит, готовьте аппаратуру, скоро приедем и заберём её у вас. Да… заодно, чтоб когда мы приедем, родители были, чтоб с вас показания снять и хороший штраф выписать по первому случаю. Ждите. — И положил трубку на телефон. Быстро перебежал к окну, выходящему в наш общий с Никуличкиным двор. Через три минуты во дворе испуганно заметались три фигуры, забегали в разные стороны, стали тыкаться по углам, видать, судорожно соображая — Куда всё спрятать? По взмаху руки Валеры метнулись в сторону сарая, таща туда приставку, радиоприёмник, но быстро выскочили оттуда и метнулись к поленнице дров. Тут уж я не вытерпел, сунул в валенки ноги и выскочил во двор.

— Валера, что случилось?

— Боря, помогай…, спрячь, — в панике завопил Валерка и сунул мне в руки приставку, а за ним сунулись перепуганные Залюбовский с Кушниным, но я решительно отвёл их руки от себя. И ещё раз спросил.

— Что случилось то?

— Милиция сейчас приедет…, засекли нас… Спрячь у себя, а то меня отец убьёт…, — и продолжал совать мне радиоаппаратуру.

— Да ты что!? — Деланно возмутился в ответ, — да меня мой отец потом убьёт… Не…, несите в лес, а то вы тут всё уже истоптали и мигом всё найдут.

— А…, точно, — обрадовались одноклассники и рысцой друг за дружкой выбежали из двора. Долго они потом присмиревшие ходили.

Одним из ярких событий перед зимними каникулами был ядерный взрыв за посёлком Чусовским, в тайге. В те времена, в ходе различных исследований водных ресурсов страны и правильного его распределения, вдруг выяснилось — что Каспийское море быстро мелеет из-за того, что уже не хватает речных вод Волги и Камы. В результате чего решили прорыть канал между рекой Печорой и Колвой, чтобы дополнительной водой северных рек восполнить дефицит воды в Каспийском море. Ну и заодно канал будет судоходный и тогда из Волги можно грузы возить на север. Но проводить канал решили не обычным рытьём, а путём целой серии ядерных взрывов. И начались, ночные посадки больших самолётов на наш грунтовый аэропорт с секретными грузами. Наехало КГБ и стало плотно работать в посёлке, ходили по домам под видом техников и пломбировали на телевизорах переключатели каналов, заодно и приглядывались кто и где живёт. Оказывается, на 6ом канале можно иной раз прослушивать переговоры подготовки ядерного взрыва. Так-то посёлок жил своей обычной жизнью, но подковёрная, невидимая жизнь существовала.

И накануне взрыва нас всех предупредили — посуду из буфетов и сервантов вытащить и составить на пол и у кого высокие антенны…. Ну…, тогда не обессудьте. Взрыв будет такого-то числа в двенадцать часов дня. Мы, десятиклассники, в тот период почему-то учились во вторую смену. Было около минус 20 градусов, ясная погода, а я любил в такой мороз колоть дрова. Прокаленные морозом берёзовые и сосновые чурки, даже самые сучковатые и перекрученные, без всякого сопротивления раскалывались от удара тяжёлого колуна.

И вот в азарте колю дрова, разогрелся, силушка в разгорячённых мышцах играет, с удовольствием поглядываю на быстро растущую кучу рядом с поленницей и прикидываю про себя — пора заканчивать, достаточно на сегодня. С силой воткнул колун в здоровенный чурбак, с наслаждением потянулся и полез по наколотым дровам к поленнице, чтобы туда уложить плоды своего труда. Меня вдруг сильно шатнуло, дрова из-под ног стали разъезжаться и, судорожно замахав руками, в беспочвенной попытке удержаться, завалился под поленницу, а на меня сверху она и рухнула.

— Ну…, ни фига себе…!? — Вздыбился из-под кучи поленьев, отряхнулся от дровяного мусора, почесал ушибленные места и в недоумении огляделся. Понимаю, что когда лез по наколотым дровам — там всё шатко и валко было и я мог упасть. Но чего завалилась вся длинная поленница!? Я ведь когда упал под неё — даже не задел ничего? Почесал в недовольстве затылок, чертыхнулся и приступил к наведению порядка. Увлёкся и когда через пятнадцать минут укладывал последние поленья упавшей поленницы, меня как пронзило — Чёрт побери!!! Да это ж был ядерный взрыв. Наверно на высокую крышу нашего дома кот Мурзик так быстро не залетал, как я. И вроде бы дом на самом высоком месте был, но ракурс был не тот и я смог разглядеть лишь часть какого-то тёмного пятна далеко-далеко в том направлении, где всё это должно было произойти. А это по прямой километров пятьдесят.

Разочарованный слез с крыши и через полчаса слушал сбивчиво-восторженный рассказ брата, пришедшего из школы. Сам момент взрыва они поняли по испуганному вскрику учительницы, которая, ни с того ни с сего, вдруг на стуле, мелко стуча ножками, отъехала от учительского стола. И тогда они сорвались с мест, выскочили в торец здания школы и с лестничной площадки третьего этажа увидели далёкое пятнышко плотного тёмного облака, которое достаточно быстро рассосалось.

Как потом стало известно из неофициальных источников, взрыв прошёл штатно и выполнил свою задачу одним махом выкопав около километра канала, шириной 60 метров и глубиной около 30. А я случайно подслушал разговор двух офицеров не нашего Управления, что на март следующего года запланировано подрыв сразу трёх ядерных зарядов. Вот уж канава получиться!? И прошёл слух, как бы КГБ не работало, но всё-таки они прошляпили иностранную разведку уже тут у нас. Сами по себе эти взрывы носили и военный интерес, несмотря на сугубо мирные цели. На разных расстояниях и местах в зоне взрыва были оборудованы защищённые места, где была установлена различная аппаратура, исследовавшая разные аспекты ядерного взрыва, в том числе и киноаппаратура, снимающая всё это. Так вот болтают, что после взрыва в нескольких бункерах не смогли найти важную научную технику. Спёрли её вместе с данными.

У нас никаких дурных и вздорных слухов о негативных последствиях ядерного взрыва не ходило. Так как мы сами находились тут рядом и соврать что-то было очень сложно. Но зато те, кто приезжал из Перми, со смехом рассказывали городские слухи, типа — Когда долбануло, то как языком слизало сразу двадцать посёлков. А один нашему с пеной у рта рассказывал, что его друг сам лично видел, как из этих посёлков выбегали горящие как факела люди и своим огнём поджигали леса… Дебилизм… Это ж надо придумать — Зимой поджигали леса…

На январских каникулах я пригласил Валю сходить в кино. Стояли жуткие морозы, где-то в пределах минус 35–40 градусов, а иной раз и ниже. В назначенное время, в стильных, тоненьких брючках, ботиночках на «рыбьем меху», в нитяных перчатках, я подошёл к её дому в тот момент, когда она выходила. В отличие от меня, она была одета тепло — шубка, валенки, тёплый платок и рукавицы. Не знаю, как её, но меня грела любовь и я прямо гарцевал рядом с ней. Идти до кинотеатра «Север» около километра и, в осознание, что иду рядом с любимой, даже не заметил ни мороза, ни времени. Мне показалось, только отошли от её дома и вот он кинотеатр. Показывали румынскую шпионскую картину, которую даже и не запомнил, всё время ощущая рядом с собой Валю, что было достаточно для счастья.

Но вот как пошли обратно, запомнил на всю жизнь ярко и прочувственно. Уже через сто метров был вынужден развязать уши шапки и опустить их. Ещё через сто, мороз цепко вцепился через тоненькие перчатки в пальцы и я незаметно для подруги шевелил ими изо всех сил, потом стали быстро замерзать коленки, потому что под брюки ничего не одел, а следом мороз добрался и до ног в ботиночках. В борьбе с беспощадным морозом уже ничего не воспринимал вокруг, ни красивенного звёздного неба с ярко выделенным Млечным путём, ни огромной луны, здоровой тарелкой висевшей над нами и заливающей бледно-жёлтым светом посёлок. У меня была только одна мысль, быстрее проводить Валю до дома и смотаться самому. А Валя, укутанная платком, в тёплой шубке и в валенках, не замечала моих страданий, неторопливо шла, подняв голову к звёздному небосводу с тысячами яркими огоньками и о чём-то весело щебетала, а я даже не вслушивался и лишь поддакивал в такт и не в такт.

Слава Богу. Наконец-то мы дошли. Вместо того, чтобы сразу попрощаться и разбежаться по домам, Валя опёрлась спиной на калитку и стала о чём-то рассказывать и мне только и оставалось стоять с заинтересованным лицом и кивать, и мычать, поддерживая разговор. А сам понимал — ещё пять минут и ходить вообще не смогу. Ноги и пальцы уже не чувствовал, хотя активно переминался и постукивал ногами друг об друга. Но и это выдержал. Валя, наконец-то открыла калитку, зашла во двор, многообещающе, как показалось несмотря на лютый холод, помахала рукой и пошла ко входу в дом. А я стартанул, понимая, что времени, чтобы остаться здоровым, у меня уже не остаётся. Только отбежал метров на пятьдесят, как в спину ударился крик Вали: — Боря…, погоди….

— Ну что за чёрт, ёлки-палки…, — мысленно возопил и послушно завернул обратно. Валя стояла у калитки и, дождавшись, спросила: — Слушая, а давай завтра в Городковский клуб сходим в кино.

— Давай…, — я был согласен на всё, лишь быстрее слинять домой.

— А какой там фильм будет? Я забыла название, но говорят хороший. Там ещё…., — дальше она стала пересказывать краткое содержание, а я мысленно взвыл, пронзительно понимая, как быстро утекает время и будущее здоровье. Но и это выдержал, дождался, когда она зайдёт в дом и ломанул. Как добежал до дома и не умер, не обморозил насмерть лёгкие, совершенно не помню. Помню финал, из последних сил ввалился в дом и, прямо не раздеваясь, сунул в ведро ноги в ботинках и руки в перчатках в только что принесённую братом ледяную воду с колонки и тоскливо завыл от боли. Слава богу, остался с ногами и руками.

А через пару дней, совершенно случайно попали с Валеркой Никуличкиным уже в очень некрасивую историю, слава богу, хоть разобрались сразу и быстро. А то сначала бы получили от своих отцов, а потом бы им было стыдно перед нами, а нам обидно и больно, что не поверили.

В Городке, в сторону Вилиба, проживала пожилая семья, муж с женой. Им обоим было далеко за семьдесят, но были они ещё очень активными для своего возраста. Он имел старенькую кинокамеру и частенько снимал нашу Ныробскую жизнь, создавая некую летопись, а потом монтировал фильм и показывал его в клубе перед киносеансами. Она тоже во многом занимала активную позицию в событиях нашей поселковой жизни и всю жизнь коллекционировала марки, что очень интересовало меня. И к моему удивлению Валерка Никуличкин тоже немного собирал марки, но не так фанатично и грамотно как я, но всё-таки занимался этим с удовольствием. Сейчас не помню, как получилось — то ли мы с ним напросились к ним в гости, то ли она узнала о нашем увлечении. Но в один из дней, в шесть часов вечера, мы сидели в гостях, пили чай с малиновым вареньем и она с гордостью показывала многочисленные альбомы с марками. А там было на что посмотреть. У неё были собраны все царские марки, марки торговых представительств, многочисленные и редкие марки времён Гражданской войны, оккупационные марки интервентов и марки, которые выпускали все правители Белого движения. Советские марки. Она открыла один альбом, а там…, на двадцати листах редчайшие марки двадцатых и тридцатых годов. И я воочию представлял ценность этого альбома. Даже если продать за 25 % его цены, можно было купить отличную кооперативную квартиру в Москве, причём в центре, легковушку «Волгу» и ещё денег останется на безбедное существование. Мда… Полюбовавшись на это сокровище, мы с Валеркой попрощались и ушли домой. Но прошло где-то около часа, в прихожей сильно зашумели, стук в дверь и на пороге возникла грозная фигура отца Валерки.

— Здорово, Антоныч, — довольно агрессивно поздоровался он с отцом и, найдя меня глазами, нехорошо усмехнулся, — хорошо, что Борька дома. Пошли со мной, — поманил он меня пальцем.

— Погоди, куда это ты его? — Вздыбился отец.

— И ты пойдём…., — мотнул головой Никуличкин старший, потом пояснил, — тут дело такое, касающееся наших сыновей и очень дурно пахнет. Если сразу не разберёмся, завтра довольно стыдно перед людьми будет.

— Что хоть случилось? — Отец стал поспешно одеваться, я тоже.

— Ты знаешь, что мой и твой ходили к этим…?

— Ну да… Как пришёл и всё восхищается, какие там марки….

— Во… А сейчас они оба пришли к нам и говорят, что наши украли у них самый дорогой альбом с марками…

— Ни хрена себе, — отец даже одеваться перестал и повернулся ко мне.

— Да ничего мы не брали у них. Чего они выдумывают!?

— Вот и мой тоже — упёрся и всё. Не брали….

В доме соседей со скорбными лицами сидели давешние наши знакомые и уже в присутствии меня вновь повторили — пришли, сидели, пили чай, рассматривали альбомы, ушли, а одного, самого дорогого альбома нет.

— Да не брали мы…, — твёрдо заявил я, ни капли не сомневаясь и в Валерке тоже, сидевший недалеко на табурете совсем задавленный страхом перед отцом, — Как мы могли его взять!? Он ведь здоровый и так просто его не спрячешь, тем более на нас.

Теперь всю рулёжку взял на себя мой отец: — Так. Здесь делать нечего, пойдёмте на место происшествия. Там и будем разбираться.

Никуличкин старший недовольно поморщился: — Давай, Антоныч, ты иди, всё-таки когда-то служил в уголовке, а я даже не пойду. А то в гневе могу лишнего наворотить. Ты ж меня знаешь.

Отец кивнул головой, быстро собрались и в молчании дошли до дома стариков. Зашли, встали на пороге. Отец предложил рассказать, как всё было.

— А что тут рассказывать. Разделись мы вот здесь. Одежду повесили вот сюда. Прошли в комнату и сели за стол, вот тут. Полка с альбомами, вон она. Чтобы взять оттуда альбом, кому-то из нас, надо встать, обойти стол, подойти к полке и обратно по тому же пути. Мы сидели, никуда не вставали, а Антонина Андреевна сама доставала альбомы и клала их на стол и мы там их смотрели. Потом она убирала и доставала новый альбом.

— А тот альбом? — Подтолкнул меня отец.

— Тоже оттуда взяла. Взяла, положила на стол перед нами. А потом, когда посмотрели, она его взяла в руки и…, — я замолчал, вспоминающе наморщил лоб, оглядел полку с альбомами, пробежался глазами по комнате и радостно возопил, — да вон же он. Вон он лежит на буфете.

Точно. Это был тот самый альбом и Антонина Андреевна в великом смущение смотрела на него, а её муж сокрушённо крякнул, после стала сумбурно извиняться: — Мальчишки, простите меня… Геннадий Антонович, ну ты же видишь, старые мы… Памяти совсем нету…

А мы с Валеркой радостно пихались в прихожей, уже не обращая внимания на взрослых, а там отец суровым голосом предложил: — Антонина Андреевна, погодите… А теперь откройте альбом и посмотрите — все марки на месте или чего-то не хватает?

Женщина пролистала альбом и упавшим голосом подтвердила, что всё на месте.

— Точно? А то ведь марок там много…, — уточнил отец.

Но Антонина Андреевна только подтвердила: — Да… я свои альбомы знаю наизусть.

А через пятнадцать минут мы были у Никуличкиных. Отец доложил о благополучном исходе и мужики засели на кухне, куда сосед выставил водку и закусь.

На следующий день, с утра, я сидел у Валерки и мы бурно и осуждающе обсуждали произошедшее., которое было прервано робким стуком в дверь и когда открыли, на пороге стояла Антонина Андреевна.

— Валера, Боря, простите меня. Старые мы, бестолковые иной раз. А в знак примирения возьмите от меня марки, протянула конверт и ушла.

Хм…, а в конвертике лежали штук двадцать отличного состояния марок 20х и 30х годов. Не дорогих, но достаточно редких, чему мы были оба рады и по справедливости поделили их.

Вообще, Никуличкины старшие были хорошие соседи. Через два дня в нашем дворе произошло ЧП небольшого масштаба. Мама, как хозяйка, вставала раньше всех, затапливала печь на кухне и готовила завтрак, чтобы накормить своих мужчин. Вот и сегодня, она встала, оделась и вынесла на морозную улицу ведро с водой из-под умывальника, а когда зашла, стала будить отца: — Гена… Гена… Вставай. Рекс сорвался с цепи и умотал куда-то. Иди и найди его, пока тот никого не покусал.

Я как раз проснулся в этот момент, приподнял голову над подушкой и слышал последние слова матери. Зря она так про Рекса. Тот уже несколько раз рвал цепь и убегал. Да… носился по улице как оглашённый, пока не выдохнется, но ни на кого не нападал. Для этого он был умным псом, чтоб такой фигнёй заниматься. А вот если кто посторонний просто забредёт к нам во двор или остановиться у калитки, то у того запросто пропадёт желание, даже приблизиться к дверям дома, увидев нашего пса, который готов порвать зашедшего. Осудив мысленно клевету матери на добродушного Рекса, я вновь уронил голову на подушку.

Отец быстро поднялся, накинул на голое тело шинель, шапку на голову, сунул голые ноги в валенки, не забыв при этом папиросы, и вышел в морозное утро. Через пару минут дверь снова загремела и в клубах морозного пара в прихожку зашёл отец, в недоумении держа мёртвую курицу за задние лапы: — Люся, смотри, что я во дворе около сарая нашёл. На… ощипывай и в кастрюлю… А я пойду гляну ещё…

— Погоди, погоди…, — заторопилась мать, накидывая на себя ватничек, — я с тобой. Точно, это работа Рекса, меня старые хозяева предупреждали, что тот неравнодушен к курям.

От всей этой суматохи я окончательно проснулся и лежал на диване, с интересом ожидая дальнейших событий, и через пять минут был вознаграждён. В доме появились родители, отец в обеих руках держала ещё по курице, без признаков жизни. Он перематерился, поднимая обе руки как бы взвешивая.

— Бери и эти общипывай… А я сейчас оденусь и пойду эту сволочь искать….

— Давай, давай. Иди и посади эту скотину на цепь, а я потом по позже пойду к Наде Никуличкиной и там уж решать будем, как расплачиваться.

Отец ушёл через пять минут, тепло одевшись, а я вышел на кухню, где мама споро ощипывала курей: — Что хоть случилось? Слышал, что Рекс сорвался!?

— Да ладно если бы только сорвался. Он выдавил у Никуличкиных в сарае окошечко, залез туда и подавил всех курей. А у них их тринадцать штук… Вот не знаю, как мне с Надей разговаривать. Неудобно-то как…!?

Вскоре на улице громко загремела цепь и в дом зашёл отец: — Посадил… Гад…, такой мне на улице встретился с виноватым видом, что даже под жопу ему не дашь. Вот ведь, блиннн…

Мне тоже не терпелось посмотреть на виноватый вид пса, что-то там накинул на себя и выскочил во двор. Рекс смирненько сидел около конуры и вид у него действительно был виноватый и такой же взгляд говорил — «Ну, что я поделаю — вот так всё и получилось… такая у меня собачья натура».

Мама потом сходила к Никуличкиным и сошлись на 60 рублях, за ущерб. А отец, вечерком ещё с двумя бутылками водки и закуской сходил к главе семьи и неприятный инцидент был заглажен.

Зимние каникулы закончились и сейчас надо было напрягать все усилия, для того чтобы в последнем полугодии подготовиться к сдаче экзаменов. Да…, сразу же в первый день Анатолий Иванович, непонятно с чего взял и рассадил меня и Валю в классе по-другому. Меня разъединили с Бабаскиным и пересадили за вторую парту рядом с Ниной Пачгиной, прямо за Леной Милютиной и Леной Ржевиной. А Валю от Пачгиной пересадили сзади меня на третью парту с Лёшкой Анфёровым. И смысла этой пересадки я ни черта не понял, да и никто не понял. Но зато теперь был совсем рядом с ней и частенько всей кожей, покрываясь мурашками, прямо ощущал её задумчивый взгляд на себе и тихо млел, отчего совсем не слушал учителя. Но… это ладно. Помимо этого у меня в этом плане возникла большая проблема, которую пока не знал, как решить. Уже два месяца не посещал уроки немецкого языка и не то что сам их прогуливал, а меня не пускал на урок учитель Виктор Михайлович и родители об этом не знали. Вообще, получилось всё по дебильному. Я давно заметил, что Колька Морозов всегда с переменки забегал в класс последним, перед самым учителем. И решил однажды подшутить над ним. На одной из больших перемен изготовил петлю и когда все зашли в класс повесил её на двери с таким расчётом, что Колька забежит и сразу угодит в петлю. И класс тоже замер в ожидании смешного момента, когда Колька будет барахтаться в петле, зная, что сзади идёт учитель и ему к тому времени надо снять петлю с шеи.

Но как всегда, в последний момент вмешиваются непредвиденные обстоятельства. Колька опоздал, а вместо него в дверях появился учитель немецкого языка. Недаром у него была кличка — «Косой», поэтому он и не заметил висящую петлю, влез своей кудреватой головой и ещё успел пройти по инерции пару шагов вперёд, отчего петля у него на шее затянулась и он остановился в недоумении, не понимая что происходит. А тут в класс забегает опоздавший Колька и чуть не пихает дальше Виктора Михайловича, но потом бочком-бочком, огибая того, стал пробираться на своё место. А класс в лёгком замешательстве замер, ожидая неприятных последствий.

Виктор Михайлович невозмутимо огляделся, спокойно снял петлю, сдёрнул веревку с верха дверей, небрежно положил на стол и как ни в чём не бывало приступил к уроку. Урок провёл как обычно и я уж успокоился, но в самом конце негромко спросил: — Кто это сделал?

Можно было конечно не вставать и я был уверен, что меня не сдали бы. Но с другой стороны, могли сказать, что струсил признаться. А я был не такой, поэтому встал и сказал: — Виктор Михайлович, это сделал я, но петлю ставил не на вас, а на Морозова. Но попали вы.

Виктор Михайлович неопределённо пожал плечами и вынес свой вердикт: — Услышал тебя. Мои уроки не посещаешь, пока не приведешь ко мне своих родителей.

Я думал, он остынет и даже сделал попытку поговорить с ним, а через месяц просто пришёл на его урок и сел.

— Цеханович, выйди вон из класса…., — потребовал он, увидев меня.

— Виктор Михайлович, — я встал и повёл руками по классу, — вот перед всем классом, приношу вам своё извинение и ещё раз говорю, что не хотел вас оскорбить. Так получилось… Случайно.

Но Виктор Михайлович упёрся: — Я ещё раз повторяю. Цеханович, выйди вон из класса. Если ты не выйдешь, то уйду я…

Это было уже суровое заявление и мне не оставалось ничего как уйти. Так что пришлось идти к матери, признаваться и на следующий день, вместе идти в школу. Я стоял, мама сидела и слушала неприятные вещи обо мне. Конечно, дома мне потом попало по полной программе, ещё и от отца, но слава богу мир между мной и учителем немецкого языка был восстановлен.

В феврале опять карантин на две недели из-за гриппа и в один из вечеров пошёл проведать заболевшую подругу Таню Сукманову. Быстро добежал до Черёмушек, дверь открыла её мама, радушно запустив в квартиру.

— Здравствуйте, тётя Маша…. Как там Таня? — Уже с порога затараторил.

— Заходи, заходи… Нормально, твоя Таня. Раздевайся и в комнату заходи, в постели она лежит…

Быстро скинул пальто, повесил и толкнул дверь Татьяниной комнаты, которая располагалась прямо напротив входной двери.

— О…, Таня, здорово… Хорошо выглядишь. — Три дня тому назад я тоже приходил, чтоб ей не было скучно, она тогда температурила и имела весьма болезненный вид. А сейчас, видно, что температура спала, цвет лица здоровый и подруга просто валялась в постели и читала книгу.

— Боря, здорово, заходи. Хорошо, что ты пришёл, а то скукотище…. Надоело всё, вот сегодня ещё валяюсь, а завтра встаю. — Она приподнялась на кровати навстречу мне и я легонько её приобнял, мигом заметив, что она лежит в постели в простенькой ночнушке на голое тело и чуть придержал её, а она сама провоцирующе прижалась. Потом ворохнулась под моими руками, шутливо заявив: — Ладно, ладно…, тискать меня, — и высвободилась из моих полу дружеских объятий.

С ней всегда было легко и я со смехом опустился на рядом стоящий стул: — Зато мне приятно было, держать в руках молодое, а главное здоровое тело…

Взаимная, весёлая пикировка переросла в возбуждающую и увлёкшую нас обоих возню на кровати…. Вернее, она на кровати, я рядом с кроватью. Не было бы её родителей дома, эта возня вполне возможно перешла бы в большее. У Таньки глаза завлекающе сверкали и руки мои где-то там увлечённо лазили под ночнушкой и тискали разные интересные выпуклости, отчего сам уже горел. Родители Татьяны очень хорошо относились ко мне. Уж не знаю в какой роли выглядел в их глазах — может как хорошего и надёжного товарища их дочери, а может потенциального жениха… А может…. Ну…, не знаю. Но ни разу они, когда мы с Танюхой частенько сидели у неё в комнате за закрытыми дверями, не нарушали наше уединение.

И сейчас мы расшалились не на шутку, оба раскрасневшиеся, У меня рубаха расстёгнутая до пупа и часть вылезла из-за брючного ремня, сам навалился грудью на подругу и тянусь за журналом «Советский Экран», где вместе читали статью, а потом заспорили и теперь хочу выхватить из её рук и показать спорное место в статье. Тянусь то тянусь, но и не забываю поглядывать, как в ходе борьбы у подруги сползло одеяло и обе лямки просторной ночнушки скатили по обе стороны её красивых плеч и ещё минута и вообще она оголиться по пояс… Что мне бы и хотелось… И веду борьбу до логичного конца.

И в этот интересный и захватывающий момент, во входную дверь кто-то тихо постучался.

— Я открою, тётя Маша, — крикнул матери Татьяны, выглянувшей из кухни, щёлкнул замком, распахнул дверь и замер. С той стороны стояла Валя, пришедшая к Татьяне также в гости. Она спокойным взглядом осмотрела мой растерзанный и встрёпанный вид и я стал поспешно заталкивать рубаху в брюки. А она так легонечко отклонилась и посмотрела через моё плечо. Я тоже обернулся. Нет… чтоб Танька смирно лежала под одеялом, а она в этот момент судорожно натягивала лямки ночнушки на голые плечи. Меня бросило в жар от офигенного смущения, хотя у нас ничего не было, но запросто можно подумать — как видишь.

Танька красная как рак, укрывшись одеялом под подбородок, лежала в постели, я такой же бурый сидел на стуле рядом и вся беседа проходила в натянутой обстановке. Вскоре Валя стала прощаться, с фальшивой бодростью желая быстрей Танюхи выздороветь. Я тоже стал собираться, чтобы проводить Валю, ежесекундно ожидая от неё отказа. Но она промолчала и мы вышли в вечер. Я ничего ей не говорил, не пытался что-то объяснить и это скорее всего сработало правильно. Можно было вполне печально представить, как я унизительно выглядел бы в своих оправданиях.

Слава богу, этот случай не повлиял на наши отношения и я продолжал её провожать и общаться… Хотя всё чаще и чаще стал задумываться над тем, чтобы сделать некий перерыв в наших отношениях. Я продолжал её любить, а она относилась ко мне как товарищу и подозреваю, что ей льстило — у неё есть парень, ухаживающий за ней, а больше ни у кого… Вот и хотелось приостановить отношения, разобраться в них, да и скоро экзамены. Надо готовиться. Тем более, в качестве комсомольского поручения мне поручили шефство над 5а классом, где учился мой младший брат и теперь частенько вечерами я пропадал в школе, где занимался и готовил к общешкольному соревнованию своих подшефных.

Так, в учёбе и в общественной работе, незаметно пролетел февраль и наступило 8ое Марта. А накануне в школе был праздничный вечер и мы в приподнятом настроении поздравили наших девчонок или уже наверно можно было выразиться и по взрослому — девушек и теперь все сидели на втором этаже в столовой и смотрели небольшой подготовленный концерт, где и сами немного участвовали. И именно в этот момент решил — Сегодня я не иду провожать Валю.

Есть у меня такая черта с одной стороны дурацкая и не гибкая — если принял решение то «упираюсь рогом» и хрен меня сдвинешь. Но с другой стороны это упрямство и упёртость часто в последующей жизни меня выручала и помогала подняться на следующую, более высокую, жизненную ступень.

Вот и сейчас — решил и как это не странно — успокоился. И надо было видеть изумлённые глаза Вали, когда она увидела меня, спокойно спускающего в толпе товарищей по лестнице с третьего этажа на второй. А она в это время с подругами шла вниз в раздевалку, чтобы идти домой. Она знала, что я в этот момент должен стоять на улице и терпеливо ожидать её. А он спокойно идёт с Сергеем Бабаскиным и Лёшкой Анфёровым и явно не собирается никуда идти.

— КАК? ПОЧЕМУ? В ЧЁМ ДЕЛО? — Вопросы, вопросы и вопросы, причём, большими буквами, прямо пробегали в изумлённых Валиных глазах. А я небрежно спускался по лестницы и, поравнявшись с одноклассницами, слегка удивлённо спросил.

— Что…, уже уходите? Аааа… Ну, а мы тут ещё поприсутствуем…, — и пошли дальше по коридору в спортзал.

Хорошо получилось. Не надо ничего объяснять, сбивчиво говорить, а вот так. Я сделал свой шаг, теперь ход за ней. Нет, конечно, я не ожидал, что она завтра или через несколько дней будет бегать за мной и требовать от меня объяснений. Она была гордой и умной девочкой для того чтобы снизойти до этого. Тем более что у неё ко мне кроме дружеских чувств ничего не было. Но явно, мой демарш её задел и даст толчок для размышлений — Кто для неё, Борис и как быть с ним дальше?

И тут могут быть только два варианта. Первый — плохой. Она никак не отреагировала на мой демарш. Осталась равнодушна или наоборот облегчённо вздохнула. Хотя в наших отношениях незаметно было, что я ей надоел. Второй — всё останется, как и было, но потом всё равно придётся объясняться и первый шаг должен буду сделать я.

Так оно, в принципе, и получилось по первому варианту. Валя виду не подала, что в наших отношениях произошёл некий разлад, не задавала ни каких вопросов. Я тоже к ней не лез и вёл себя в классе и в последующие дни ровно. Да и сам, как это не удивительно, успокоился, хотя бы временно переключившись на другие более интересные события моей жизни. А это была поездка в весенние каникулы в Пермь на областную мандатную комиссию для поступление в военное училище.

Собралось нас восемь человек — я, Сергей Бабаскин, Лёшка Анфёров, Володя Ганага, Лёвка Киндеркнехт и другие. В нашей компании странно смотрелся Лёшка Анфёров, который никогда «не болел» мечтой о военном училище. А тут!? В Пермь полетели на самолёте. С аэропорта сразу на областной сборный пункт на улице Левченко, где целый день проходили мед комиссию, а потом мандатную. Я всё прошёл и вместо Благовещенского общевойскового училища, меня перенацелили поступать в Московское общевойсковое. Ну…, а мне то что — наоборот, даже лучше. Выпустили нас со сборного пункта поздно вечером. Лететь или ехать куда-либо было уже поздно и мы все дружно рассосались по своим интересам, договорившись встретиться завтра в аэропорту. Я с развлечением особо не заморачивался и прямиком направился в цирк. С удовольствием посмотрел интересную программу, без приключений добрался до центрального рынка, а оттуда на аэропорт Савино. С удобством расположился в дальнем углу второго этажа на полумягких креслах и спокойно, как будто дома, продрых всю ночь. Утром освежился в туалете, позавтракал в буфете, а тут подвалила остальная наша компания. Самый шустрый из нас Володя Ганага быстро собрал проездные и ринулся в кассу, но уже через десять минут возвратился жестоко разочарованный — билетов на сегодня нет. Но тоже особо не расстроились и решили вечером уехать на поезде до Соликамска. И опять разбежались. Я целый день с удовольствием болтался по городу, посмотрел наверно три или четыре фильма и к семнадцати часам мы все собрались на Перми I, где решили садиться на поезд на Соликамск. Опять Вовка Ганага взял на себя руководство и быстро купил билеты и вскоре, под умиротворяющий стук колёс, мы — усталые, но довольные поездкой, заснули на своих местах.

Рано утром высадились, сразу на первом рейсовом автобусе доехали до автовокзала и через пару часов ехали в битком набитом салоне в Чердынь. Лёшка Анфёров уже через полчаса поездки познакомился с тремя такими же как и мы весёлыми девахами и они приятно щебетали какое-то время, пока я не влез в их разговор, как «слон в посудной лавке». Главное, понимал, что поступаю неправильно, что своей тупой болтовнёй ставлю товарища в очень неловкое положение, но остановиться не мог и довёл ситуацию до того, что Лёшка очень миролюбивого характера, чуть не устроил драку прямо в автобусе. Мы когда вылезли в Чердыни, он отвёл меня в сторону… Его просто колотило, когда он выкладывал мне претензии, а я стоял и ничего не мог ему ответить. Только глупо улыбался и хлопал глазами, понимая всю справедливость его обвинений. Чёрт, Лёшка со мной потом недели две не разговаривал. Но, слава богу, помирились.

Ну, а уже с началом четвёртой четверти пришлось ещё плотнее браться за учёбу и подготовку к экзаменам. Я был твёрдый троечник по многим предметам и не боялся только за историю, географию, астрономию, геометрию, обществоведение, где имел твёрдые знания на «хорошо» и «отлично». Остальные чисто прикладные предметы, типа — военная начальная подготовка, физкультура, труд. Нормально шла литература. Ну… наверно русский язык. А вот алгебра, ФИЗИКА, химия с их задачами по валентности… Эти предметы у меня шли под грифом — либо сдам, либо не сдам. Про немецкий язык…, да я вообще к нему готовиться не буду — не сдам. Главное, что вся проблема у меня была чисто в банальной лени. Я не был тупым дураком, а просто ленился и довёл себя вот именно до такого положения перед решающими и определяющими экзаменами. Вот и приходилось всё свободное время упираться в учебники, пытаясь «надышаться перед смертью», а за окном бушевала весна. Щедрое солнце своими лучами беззастенчиво лезло в окна, весёлыми пятнами падала на стол и прямо тащило меня на улицу, манило теплом… А я сидел, скрипел зубами и терпел. Вечером выходил на улицу немного проветриться и весенний воздух просто пьянил меня, дурманил голову, вселяя в мой растущий организм новые силы, которые дремали во мне всю зиму и я срывался с места и оголтело бежал вниз по улице с каждой секундой набирая скорость, понимая, что ещё чуть-чуть и я взлечу. Но… чёрт побери! Не успевал — улица банально кончалась, а так бы обязательно взлетел. Вот так бурлила во мне молодая силушка. Я возвращался обратно, становился у калитки, смотрел в сторону Валиного дома, терпеливо ожидая, когда она пойдёт к колодцу за водой. А когда ожидание вознаграждалось, вскидывал к глазам театральный, четырёхкратный бинокль и смотрел на неё — как она набирает воду, как несёт на коромысле вёдра. Ходила она за водой раза два, три и я стоял и смотрел. А она наверно и не догадывалась, что за ней наблюдают.

Прошёл апрель. 1-го мая традиционная демонстрация трудящихся нашего посёлка. Праздничная колонна собирается на повороте у городковской больницы, школьники занимают свою часть колонны, где и мы — выпускники, и теперь очередь девятиклассников и восьмиклассников нести праздничные транспаранты. Мы в прошлом году несли, а сейчас просто идём, демонстрируя слияние праздничных лозунгов в один слоган — Труд! Май! Мир! Весна!

Хоть и ярко светит солнышко, но в отличие от ласкового апреля, на улице и в колонне холодно. Но всё равно нам весело и мы тоже весело идём к площади перед городковским клубом, радостно горланя вместе со всеми — Труд! Май! Мир! Весна!

А потом 9-ое мая — День Победы. В этот юбилейный день открывали мемориал погибшим Ныробчанам в сквере перед торговым центром и весь Ныроб собрался там.

Перед самим Днём Победы, уж я не знаю откуда, родилась эта идея, но решили обустроить, силами выпускников сквер перед школой и мы двумя классами отправились в лес за деревьями. Было много смеха, шуток, пока искали подходящие деревца, выкапывали их, потом тащили к школе, копали ямки и каждый садил своё. Я притащил ёлочку и тоже посадил. Честно говоря, хоть и садили, но всё равно как-то не верилось, что здесь будет сквер. Но время всё расставило по своим местам и сейчас, приезжая каждый год и приходя к школе, удивляешься и радуешься, как выросли посаженные деревья и какие мы уже старые, раз они такие высокие.

После Дня Победы руководство школы договорилось с торговым отделом, чтобы десятиклассники в течение трёх дней разгрузили на Булыге баржу с водкой и тем самым заработали себе на выпускной вечер. Колва освободилась от льда и теперь, пока дороги не просохнут, товар в основном будут доставляться рекой.

К месту разгрузки и обратно мы добирались самостоятельно. Ехали на автобусе до Люнвы и там пешком километра три-четыре и мы на Булыге, где располагался складской комплекс нашего Управления, через который шло снабжение населения и Зон.

Здоровенная баржа уже была здесь и мы разбились на три команды. Первая, куда в основном вошла большая часть нашего 10б внутри баржи. Мы подавали ящики с водкой изнутри на палубу. Тут их подхватывала вторая группа и тащила по сходням на берег к подъехавшим грузовикам, куда третья группа загружала водку.

Работа была не тяжёлая, ящик весил килограмм пятнадцать, что для десятиклассника, тем более здорового, это полезно в качестве попутной физической нагрузки. И я таскал ящики один, справедливо считая, что девчонки пусть носят парами, а уж парням зазорно вдвоём. Но как оказалось, всё было не так. Все разбились на пары и теперь раздражённо косились на меня. А я, не обращал внимания — хотят они вдвоём таскать ящик, ну и пусть таскают. Первым психанул, как это не удивительно, всегда спокойный Залюбовский. Юрка, зажав меня в углу, зло зашипел: — Цех, ты чего выёживаешься? Вдвоём таскай ящики…

Я удивлённо воззрился на него: — Я не понял — а тебе то чё?

Но тот не смог сходу сформулировать саму претензию и продолжал злиться: — Хорош выёживаться… Ищи себе пару и таскай ящики как все…. А то морду быстро начистим, чтоб не выёживался, — продолжал упрямо бубнить Юрка.

— Так пары нет, смотри сам…, — и повёл рукой по трюму и суетившихся одноклассников.

Юрка тоже огляделся и, убедившись в справедливости моих слов, зло плюнул на железный пол трюма и ушёл, а я продолжил таскать ящики, посчитав конфликт исчерпанным. Но вскоре ко мне подошёл один из парней 10а: — Мне сказали, что тебе пары не хватает…

Блин! Я огляделся и уткнулся взглядом в злорадно улыбающуюся троицу, где Залюбовский выставил большой палец вверх, типа — Вот теперь и таскай. А рядом уже поддатые скалятся Кушнин и Никуличкин.

Баржа была большая и привезла с Перми порядка трёх тысяч ящиков водки. Шла до нас она неделю, но когда мы начали разгружать, то очень часто в ящиках, среди бутылок можно было видеть бутылки, наполненные явно речной и мутноватой водой. Экипаж баржи шесть человек и можно было просто посчитать, сколько водки было выпито и украдено речниками во время рейса. Чем я с увлечением и занимался в процессе разгрузки. Только по минимуму выходило где-то около ста пятидесяти бутылок водки на шестерых человек. Да ещё капитан баржи в первый же час разгрузки чётко вычислил Никуличкина, как неформального лидера, отвёл его в сторону, где они минут пять таинственно шептались, после чего довольные друг другом разошлись. А ещё минут через пять наша троица разбила первый ящик с водкой и потом, периодически слышался звон разбиваемых бутылок, на который коршуном прилетал капитан и с сокрушённым видом составлял акт. Естественно, количество разбитых бутылок с водкой в акте удваивалось. Так что можно смело считать минимумом 300 бутылок водки, списанные на бой. А сколько водки было украдено во время разгрузки, той же троицей, водителями грузовиков…!?

Три дня мы разгружали баржу и заработали приличные деньги на выпускной вечер.

Ещё две недели и последний звонок. Для многих последний звонок этого учебного года и последующие беззаботные летние каникулы. Для нас — последний школьный. А за тем экзамены и вступление в хлопотливую взрослую жизнь.

Красивые и взрослые мы, два класса, как и осенью, стояли отдельно и снисходительно смотрели на остальных школьников. А они смотрели на нас со смешанным чувством зависти и облегчения. Зависти, потому что мы уходим в другую самостоятельную жизнь, где нет школы, нудных уроков, строгих учителей, учёбы и требовательных родителей, где ты сам планируешь свою жизнь. А с облегчением — всё-таки они хоть и чуть-чуть, но понимали, что у этих десятиклассников, эти летние каникулы будут незаметны, в хлопотах и треволнениях. А вот у них… Ещё всё впереди… У кого одни беззаботные летние каникулы, у кого два и три года впереди, когда нужно только учить уроки и ни о чём не волноваться. У них всё ещё в далёком впереди. А мы уже жили в этом Далёком и желали эти трудности и волнения, хотя тоже слегка завидовали, тем, кто ещё оставался учиться. Но…, а сейчас мы стояли серьёзные. Впереди экзамены.

Первым экзаменом, 1го июня, было традиционное сочинение, на котором мы оценивались сразу по литературе и русскому языку. И выбор тем сочинений был не густой — Толстой, Пушкин и свободная тема.

Честно сказать, из всей литературы, которую мы изучали, я полностью и с удовольствием прочитал почти всего Пушкина. Но…, только его прозу. «Капитанская дочка», «Дубровский», «Выстрел», «Станционный смотритель», «Метель». Чёрт, хорошо и легко ведь пишет и современным языком. Толстой….!? Ну… не для нашего возраста. Ещё более менее мог осилить батальные сцены в «Войне и мире»… Но уже «Анна Каренина», «Воскресенье». Тусклые глаза и тусклые такие же мысли при насильном чтении данных произведений. А когда я сам, на склоне лет стал писать, многое чего стало понятным. При всём его величии… Я «снимаю шляпу» перед талантом Льва Николаевича Толстого, сумевшего в «Войне и мире» передать дух эпохи, но… Пишет очень тяжело, длинными предложениями. Когда это предложение на пол страницы начинаешь читать и к концу его теряешь мысль….!? Да ещё эти многочисленные вкрапления французского языка…. Ну совершенно не для школьника. Эти книги для взрослых, которые прожили жизнь, что-то осмыслили и поняли в этой жизни хотя бы что-то. В школе я не мог осилить «Войну и мир». Но потом…, на протяжении всей своей жизни, я семь раз перечитал это произведение и каждый раз открывал его для себя по-новому. Сейчас хочу перечитать снова.

И волей неволей, как бы я не хотел, но всё-таки выбрал Толстого. Уж не знаю — раскрыл ли я эту тему или нет. На экзамен отводилось целых четыре часа, за которые пару раз отпрашивался в туалет. Забегал туда, лез в свой тайничок, доставал оттуда учебник Литературы и поспешно листал его, пытаясь в спешке впитать текст, образы героев, бежал обратно и сумбурно пытался всё это выложить на страницу. Итог, который с раздражением в голосе сообщила мне мама, но не оценку — по литературе, а вот по русскому языку, чёрт побери, целых тринадцать грамматических ошибок.

Растерянно слушал ругань матери и ошарашенно размышлял. Ну, ещё бы понял четыре-пять ошибок — но тринадцать!? Я же проверял!!! Прежде чем сдавать!!! Но…, а с другой стороны, хоть я пацан-пацаном, тоже что-то там шурупил. И соображал.

Двойку ставить и заваливать меня или ещё кого-то школе просто не выгодно. Всё равно поставят три и выпустят. В моём случае — мать по профсоюзной линии большой начальник. В том числе и над школой. Да и помимо этого ставить два или валить невыгодно — это снижение показателей работы учительского коллектива. Был бы отпетым хулиганом — один вопрос. А из благополучной семьи — А почему тогда?

Так что выслушал ругань матери, правильно сделал выводы. Не то что — А всё равно выпустят и дадут аттестат. А помимо всего этого сам буду упираться и сам сдавать экзамены. Ну…. А уж мама будет на страховке…

Так и получилось. За сочинение по литературе — «Удовлетворительно», по русскому тоже «Три». Алгебра, и чисто экзамен по русскому — Три. История, Обществоведение — Четыре. Химия — Три. Тут решил мне помочь отец. Он пришёл к экзаменационной комиссии и сказал: — Хочу сфотографировать экзамен по химии.

— Пожалуйста, Геннадий Антонович…

И во время экзамена надо мной завис отец, как бы выбирая ракурс: — Боря, — зашипел он над ухом, — что там надо тебе помочь?

— Папа, да всё нормально. Сам решаю.

— Чёрт, а я хотел тебе помочь…, — и яростно защёлкал затвором фотоаппарата. Зато остались фотки сдачи экзамена по химии.

Экзамены шли один за другим, каждые два-три дня. К немецкому языку я даже не готовился. Знал, что не сдам. Так…, утром, перед экзаменом полистал учебник Немецкого языка, глянул мельком — Imperfek. Perfek. Futurum. Ещё листанул спряжения — Ich lerne. Du lernst. Er Sie Es lernt. И захлопнул учебник. А когда вышел из класса, ещё минут тридцать не мог прийти в себя от изумления. Я на испуге сдал экзамен. Четвёрку мне конечно не поставят, а трояк меня полностью устраивал.

И так постепенно, с волнениями и упорством, подошёл к выпускному вечеру. Слава богу, всё позади. Мать мне пошила на экзамены и выпускной костюм и я гладил его, готовясь через час получать аттестат и чёрт побери, не заметив, сжёг штанину. Блинннн!!! Поскрёб желтоватое пятно в самом низу брючины, свёл всё к минимуму, оделся и помчался к городковскому клубу, где уже возбуждённо клубилась толпа красивых выпускников и выпускниц, и взволнованных родителей, куда сразу органически влился. Сама процедура выдачи аттестатов заняла минут сорок. Выступил директор, прозвучали добрые слова от родительского комитета и начали вызывать по одному на сцену, где торжественно вручали аттестат и книгу на память об этом событии. Я переживал и волновался и больше всего боялся, подымаясь на высокую сцену, споткнуться и под обидный смех из зала банально растянуться на крутых ступеньках. Но, слава богу, всё прошло хорошо. Бодренько взбежал на сцену, получил аттестат и книгу, под доброжелательные аплодисменты зала сбежал вниз, где плюхнулся на своё место. Но уже через пять минут встал и вместе со всеми вышел на улицу на фотографирование на общее фото обоих классов.

Ещё минут пять пообщались около клуба и весёлой гурьбой пошли в школу, где на втором этаже в спортзале были накрыты для нас праздничные столы. Но, если честно говорить, в основном для родителей, для которых наш выпускной вечер был одновременно радостным событием и грустным. Радостным — наконец-то закончилась очень трудный период жизни для их детей, когда приходилось не шуточно волноваться и переживать за школьные успехи или неудачи своих неразумных чад. Да и банально контролировать и бороться с их ленью. А с другой стороны — отгремит выпускной и через две недели большинство детей разлетится по городам для поступления в высшие учебные заведения. Ведь когда поступят и тогда на родителей нахлынут совершенно другого качества волнения и страхи. А как они там будут жить в студенческих общагах? А как они и чем будут питаться? С кем дружить и проводить свободное время? А сколько там, в большом городе, соблазнов!? Короче, у родителей было множество причин для того чтобы сесть за праздничный стол и хорошо выпить, хотя бы на время забыть о будущих волнениях.

Столы были расставлены большой буквой П, оставив много места по середине зала. Мы, выпускники, дружно расселись по левую сторону буквы. В центре стояли столы для учительского коллектива, справа для родителей. На наших столах из спиртного были только бутылки шампанского, а нам большего и не надо было. А вот у учителей и родителей, было всё по-взрослому и там хотели отметить это событие достойно и довольно глубоко.

Когда все чинно расселись и глухой, неясный шум голосов, царивший над столами, нарушил директор, предложив наполнить бокалы шампанским. За всеми столами поднялась дружная суета. Захлопали пробки, слева от меня послышался весёлый визг, когда обильно пенная струя от неумелого открытия обильно накрыла группку девчонок с 10а. А за столом учителей, под дружный смех присутствующих, сильная струя шампанского от неловкого открытия ударила прямо в нос учителю труда Егору Ивановичу, отчего он наверно потом быстро захмелел.

Выпили за виновников данного события, потом за их будущее и ВСЁ… И покатилось торжество, где уже родители и учителя поздравляли и благодарили друг друга, с тем что благополучно довели детей да логического конца. Мы сидели за столами и с интересом наблюдали за происходящим. Постепенно учителя, родители забыли кто тут главный именинник. Иной раз и вспоминали, но как-то так походя и вновь они окунались в весёлое празднование, как бы старательно отделяя известное прошлое с его знакомыми проблемами и тревогами от неизвестного будущего, которое крыто мраком и полно ещё большими и совершенно другими тревогами. И как там оно сложиться — можно только туманно предполагать и надеяться, что они сумели вложить в головы своих ещё не разумных чад всё самое умное, что позволит им пройти все опасные ловушки начала взрослой жизни. Поэтому они постарались хоть на немного откинуть это печально-тревожное будущее и погрузились в мимолётное празднование значительного события в жизни своих детей. А нам сидеть за столом было неинтересно, выпивка нас не интересовала, хотя было забавно наблюдать за своими учителями в совершенно в другой обстановке. Они тоже расслабились и спокойно выпивали, раскованно общаясь между собой, громко и облегчённо смеялись над чем-то своим и тоже отдыхали. Первым и быстрее всех опьянел уважаемый учитель труда Егор Иванович и мы посмеивались между собой, вспоминая как струя шампанского ударила ему в нос, заставив его оглушительно и смущённо чихать на весь огромный спортзал, под дружный смех присутствующих. Быстро нарезался наш классный Анатолий Иванович и Евлампия Ивановна и было смешно видеть, как они пьяненькие стояли в дверях спортзала… Длинный Банзайка, в перекошенных очках на потном лице, держался рукой за верх двери и его шатало, штормило, а он старался держаться за верх полотнища двухстворчатых дверей. И он бы упал или как минимум больно прищепил пальцы, но коротенькая и плотная Евлампия Ивановна, тоже пьяненькая, крепко держалась за дверную ручку и её тянула в прямо противоположную сторону, не давая упасть Анатолию Ивановичу. Так они и помогали друг другу держаться и не падать, при этом горячо и, не слушая друг друга, сбивчиво обсуждали педагогическую деятельность нашей школы. Навстречу мне попался раскрасневшийся от спиртного учитель немецкого языка. Виктор Михайлович остановил, что-то хотел сказать, но посмотрев на меня, лишь поощрительно похлопал по плечу, удалившись в сторону спортзала. Да и другие учителя не отставали от них и никто из нас не осуждал, а наоборот тепло смотрели на них, прощая иной раз необходимую жёсткость с их стороны по отношению к нам. Потому что Советская школа не только обучала, но и воспитывала в нас нормальных граждан своей страны. Закладывала необходимый крепкий фундамент, на котором потом было просто строить свою жизнь, тем кто хотел строить, а не плыть по течению.

Понаблюдав, за тем как разворачиваются события в спортзале, выпускники постепенно слиняли оттуда, разбившись на кучки по интересам и своим компаниям. Мы — это я, Лёшка Анфёров и Сергей Бабаскин, утащили бутылку шампанского и поднялись в свой класс. Засунули в дверную ручку стул, чтоб никто нам не мешал последний раз спокойно посидеть в классе, вспомнить ВСЁ и попрощаться с ним. Молча посидели каждый на своём месте, поглядывая друг на друга, ещё несколько минут обменивались грустными короткими воспоминаниями, после чего, с громким хлопком я открыл толстостенную бутылку. Никто из нас не знал, что только что открытое шампанское нельзя пить из горла, из-за чего немедленно произошёл смешной случай. Первым хлебнул из горла я, как только схлынула обильная пена, но сумел сделать лишь два глотка и газы встали поперёк горла. Следующий был Бабаскин, который уже сумел отхлебнуть четыре-пять глотков и быстро передал бутылку Лёшке Анфёрову, бурно отрыгивая прущие из него газы. Лёшка смело взял бутылку и, запрокинув голову, стал крупными глотками тянуть резвое шампанское. Потом замер в удивлении, разглядывая несколько секунд бутылку и, молча выпучив глаза и надув до красноты щёки, сунул бутылку обратно Сергею. И закатил глаза к верху, прислушиваясь к себе. Попытался вздохнуть и не смог, потому что газы и пена в этот момент активно попёрли из широко открытого рта товарища. Видя такое позорище, Лёшка мгновенно захлопнул рот и правой рукой защемил губы. Но пена и газы предательски и тонкими струйками стремительно вылетели уже из уголков рта. Лицо товарища сильно и ещё больше натужно покраснело, ему не хватало воздуха и он продолжал бороться с газами, а мы в величайшем изумлении, не понимая, что происходит с другом, немо наблюдали за этой борьбой. Лёшка другой рукой мигом закрыл и эти тонкие струйки пены, тем самым усугубив своё положение, потому что теперь пена забила и носоглотку и обильно хлынула через нос. Лёшка уже был синий, не в состоянии вздохнуть в горящие лёгкие хоть немного воздуха и теперь был вынужден широко распахнуть рот, быстро, быстро замахав руками… Фууууу…, газы и пена в этот момент кончились и он наконец-то сумел заполучить возможность с неприятным хлипаньем глотануть немного воздуха.

— Ах ты, чёрт! — Только и сумел произнести Лёшка, вытирая мокрое и липкое лицо рукой и с удовольствием дыша полной грудью. А в дверь в это время сильно застучали и так сильно задёргали, что глядишь либо стул из дверной ручки выпадет, либо её сломают. Мы поспешно выдернули стул и освободившееся дверь мигом распахнулась, а в класс влетела Наталья Фещенко, а за ней наши девчонки.

— Чё, закрылись? Мы тоже хотим посидеть здесь…., — с весёлым возмущением заявила Наташка и сразу же скомандовала, — а вы мотайте отсюда. Сейчас наша очередь… Куда? Шампанское нам оставить…

Да нате и мы с независимым видом выплыли из класса. Вскоре, на втором этаже начались танцы, а я стоял в сторонке и с тоской смотрел на Валю. Я не умел танцевать. Меня когда-то пыталась научить Ленка Милютина, но я ведь бестолковый и эту учёбу воспринимал как игру, а сейчас маялся и жалел, что не научился.

— Боря, чего стоишь столбом здесь? Иди Валю приглашай на танец, — подскочила ко мне Таня Сукманова и подтолкнула меня, — иди…

В это время пауза между танцами закончилась, вновь заиграла музыка медленного танца и я побрёл к Вале, неуклюже пригласил её и мы вышли вместе со всеми. Я обнял правой рукой за тонкую талию свою любимую, левую руку соединил с её рукой и мы поплыли в танце. Я не слышал музыки, ничего не ощущал вокруг, я был счастлив, что она вот рядом, я её ощущаю почти в своих объятиях, я её люблю и больше мне ничего не надо. Один танец, всего один и он во мне перевернул всё. Я даже не извинялся перед ней, что тогда 8го Марта не пошёл её провожать и вообще, что до сегодняшнего дня не проявлял внешне никаких чувств. Этого не требовалось, может потому что Валя всё понимала правильно. Главное, я сам не мог понять или сформулировать для себя — а что она должна была понимать? Да и это было уже не важно. Теперь я снова был с ней.

Выпускной вечер в школе удался. Был лишь один досадный инцидент. Среди выпускников напился лишь Сергей Кушнин, что впрочем было совсем не удивительно. Спьяну он наехал на одного из парней с 10а и ударил его. Но тут себя нормально проявили Валерка Никуличкин и Юрка Залюбовский, они в свою очередь жёстко потребовали, чтобы тот извинился перед парнем. Что Кушнин вынужден был сделать.

А на улице, куда мы вывалили весёлой гурьбой в половине первого ночи, стояла Белая ночь. Мы ещё сфотографировались на широкой лестнице перед входом, а потом обоими классами пошли гулять на Ухтымку. Как хорошо было идти рядом с Валей, о чём-то весело разговаривать с ней и быть счастливым. И под пологом счастья даже не заметил, как мы дошли до речки. Постояли, весело что-то там покричали, погомонили и пошли обратно, осознавая, что этой прогулкой до Ухтымки, мы закрыли дверь в прошлое и такое милое, беззаботное детство. Уже когда дошли до посёлка и перед тем как разойтись по домам, директор школы, ходивший с нами на Ухтымку, предложил встретиться в девять часов около школы и пойти на Ветлан, что было нами с радостью встречено.

В пять часов утра проводил Валю до калитки её дома и через пятнадцать минут счастливый и радостный бухнулся в постель, моментально заснув. Но в восемь часов вскочил в праздничном предвкушении похода на Ветлан, где будет и Валя. Я думал, что соберётся больше, но с другой стороны в небольшой компании только нас с 10б, даже будет лучше. У крыльца школы с небольшими котомками с едой стояли Сергей Бабаскин, Лена Ржевина, Таня Копылова, Наташа Фещенко, Таня Сукманова, Валя Маликова и после меня, минут через десять, когда стал испытывать тревогу, подошла ещё и Валя, заставив моё сердце радостно забиться. Потом подошли ещё Лёшка Анфёров и Алька Ёлышев. Подождали ещё минут пятнадцать и двинулись в поход. Идти надо было километров восемь. Сначала до Ухтымки, которую перебрели с шутками. Потом красивой, светлой дорогой среди высоких сосен с шутками и смехом дошли до деревни Ветлан, прошли её, поле с красивыми и раскидистыми кедрами, снова сосновый бор и вот подножье нашей Ныробской достопримечательности — огромной скалы, вдоль которой тихо катила свои обильные воды Колва. Тут же жизнерадостно и полезли вверх, помогая девчонкам в особенно крутых местах. И вот вершина, откуда открывается красивейший вид на уральские леса, изгибы реки и дали дальние. Смех, хохот, подколки и фотографирование на память. Вскоре спустились вниз, где устроили небольшой пикничок и через полчаса отправились в обратный путь. В деревне Ветлан сделали небольшой привал и тут от нашей группы отстала Валя. У неё здесь проживала бабушка и она осталась у неё с ночевой, а мы пошли в Ныроб.

Пришли уже под вечер уставшие, но довольные походом и общением. Часа ещё два и увалился спать, но с тем прицелом, чтобы вскочить в шесть часов утра, позавтракать и метнуться до деревни Ветлан и проводить Валю в Ныроб, домой. В девять часов я как штык, маячил на виду окон избы её бабушки, рядом с колодцем под тенью высоких сосен. Меня увидели, а может быть Валя даже и ждала. Через полчаса она вышла и мы неспешно побрели в сторону дома. Мы были одни, шли по красивой, светлой, песчаной дороге, через красивый, летний бор, наполненный прекрасным запахом разогретой смолы, и меня прямо распирало от счастья и желал только одного, чтобы дорога эта не кончалась. И счастье моё длилось целых полтора часа, когда её с великим сожалением проводил взглядом у калитки дома.

А вечером новой приступ счастья. В часов девять вечера тихо пробрался вдоль забора к её окну и бросил камушек, вызывая её погулять по полям. К сожалению, не рассчитал с камушком, да и с силой броска и стекло тихо звякнуло, осыпавшись острыми осколками на землю и испуганным зайцем сиганул в поле. Но недалеко и стал бродить в метрах ста от её дома. Через полчаса на поле неторопливо вышла Валя и мы тихо побрели по полю сначала в сторону аэропорта, а потом просто гуляли. Гуляли мы тогда часов до двух ночи. И теперь, каждый вечер, ждал её, а она выходила ко мне и каждую минуту, что она шла рядом со мной, бережно лелеял в себе, хотя прекрасно в тоже время понимая, что гуляет она со мной не от любви ко мне, а из симпатии. И пока мне этого было достаточно. А для того чтобы не будить родителей, когда возвращался среди ночи, я уже на следующий день перенёс матрац, подушку и одеяло на чердак. И теперь мог спокойно возвращаться к себе, не привлекая ничьё внимание. Но…, оказывается, родители знали о моих ночных прогулках. Отец относился к этому спокойно, а вот мама была решительно против.

— Я тебе запрещаю гулять по ночам…, — категорически однажды утром заявила она мне, — тебе осталось до отъезда в училище десять дней и ты лучше позанимайся, чтобы уверенно поступить… А то шатаешься не знамо с кем…

— Мам, давай так. Перед смертью не надышишься и даже если и возьмусь за учебники, то вряд ли подыму свой уровень ещё выше. А что гуляю, так это не значит — абы с кем.

— Да знаю я с кем ты гуляешь. Это давно уже ни для кого не секрет. С Валей Носовой гуляешь…

Хммм…, я был удивлён. Хотя, чему удивляюсь…!? Ныроб — большая деревня, все друг друга знают и доносят до матери о моих гулянках. Ничего маме не ответил, но когда вечером в одиннадцатом часу попытался слезть с чердака, чтобы идти к Вале, выход с чердака был закрыт с той стороны. Я нездорово ухмыльнулся — Ну зря ведь это, мама. Ну, ведь всё равно уйду. Открыл чердачное окно, вылез на крышу и осторожно, на животе сполз к торцу крыши. Нащупал носками ног узенькую планочку, всего в три сантиметра шириной, игравшую роль карниза. Перевёл дух и стал аккуратно продвигаться к краю, где мог уже безбоязненно и не рискуя, опуститься на землю. А так очень рисковал и если с узкого карниза соскочит нога, то я с высоты четыре метра упаду прямо на острый штакет забора. Из будки, гремя цепью, лениво вылез Рекс и, задрав голову, заинтересованно стал наблюдать за моими действиями. А ещё через минуту, щёлкнула задвижка дверей и из дома вышел отец, спокойно закурив. Глянул на Рекса, продолжавшего смотреть на меня, замершего на карнизе в неудобной и опасной позе. Тоже поднял голову, поглядел, молча докурил и, уходя домой, спокойно сказал: — Больше так не делай. Дверь и чердак мама больше не закроет, — и скрылся внутри.

Уж не знаю, как отец поговорил с мамой, но больше она не закрывала меня и не заводила разговоров на эту тему, но было видно, что она была недовольна моим выбором и решила махнуть пока на мои похождения до уезда в училище. А там…, как она наверно предполагала, всё потом и закончиться.

Уезжал поступать в училище первым, а Валя вместе с Таней Сукмановой, Натальей Фещенко уезжали поступать в Пермский университет дня через три после меня. Да и все остальные одноклассники должны были разъехаться. Лена Милютина решила поступать на иностранные языки. Она хорошо шла по немецкому языку и года два ходила к одной старушке, которая учила её французскому языку. Как поговаривали в Ныробе, старушка была настоящей француженкой и во время войны её завербовали немцы и заброшена к нам, но в конце войны наши её вычислили и перевербовали. То есть стала двойным агентом, а после войны сослали в Ныроб. Жила она на моей улице, ближе к школе и Милютина раза два в неделю ходила к ней и брала уроки французского. Петька Михайлов тоже ехал в Пермь поступать в Политехнический институт, Сашка Васкецов в Пермский Университет, Нина Пачгина в педагогический, Лёшка Анфёров в Рижский авиационный институт гражданской авиации, Сергей Бабаскин в Казанское военное авиационное училище. С параллельного класса Володя Ганага в Пермское инженерно-ракетное училище, Лёвка Киндеркнехт в Красноярское радиотехническое. Короче все разъезжались. В последний вечер перед моим отъездом произошёл смешной случай. Я пригласил Валю в кино на 9 часов вечера в кинотеатр «Север», а потом погулять. А за два часа до киносеанса прошёл короткий, но сильный ливень, обильно заливший всю округу. И вот мы не спеша идём с Валей по тротуару и до кинотеатра осталось пройти всего метров двести, как навстречу попался рейсовый автобус, шедший с Люнвы в Городок. Шёл он медленно и тяжело, переваливаясь с боку на бок по глубоким дорожным ямам и, когда поравнялся с нами, то ухнул правой стороной в солидную и длинную колдобину. Автобус резко рухнул туда, подняв всю воду из ямины, и под изумлённые выражения лиц немногочисленных пассажиров, грязная волна холодной воды накрыла нас. Автобус поехал дальше, култыхаясь по колдобинам, а мы остались растерянно стоять на деревянном тротуаре не зная, что нам делать. Мы были мокрые напрочь по пояс. Конечно, в таком виде идти в кино уже нельзя было, а вечер был последним перед расставанием и мы пошли в поля, где целомудренно гуляли чуть ли не до утра. Где-то подспудно понимал, что это наша последняя, вот такая безмятежная прогулка. Хоть она и гуляла с удовольствием со мной все эти дни и вечера после выпускного вечера, но наши отношения так и не двинулись навстречу друг другу. Вернее, с моей стороны я всё больше и больше погружался в свои чувства к ней. А она… Она была ровна ко мне и скорее всего, ей льстило моя любовь к ней. Также прекрасно представлял, что в Перми она увидит других парней — городских, на фоне которых я буду выглядеть бледной тенью. И мои чувства тоже. И единственный выход — это поступить в военное училище, да ещё московское. Иначе, её просто потеряю.

Утром началась суматоха. Я должен был ехать в том, в чём меня окатили грязью. Мама быстро всё постирала и высушила утюгом, так что благополучно улетел в Пермь первым рейсом. Быстро переехал с аэропорта на вокзал, купил билет до Москвы и через полтора часа спокойно и безмятежно дрыхал на верхней полке, отсыпаясь за все ночи, которые гулял с Валей.

В Москве тоже не задержался, так как был проинформирован, что экзамены мы будем сдавать не в самом училище, а на его учебном центре под Ногинском. Только вылез на вокзале Ногинска на перрон, как ко мне подошёл курсантский патруль.

— В училище? Поступать?

— Да…

— Проходи на площадь, там стоит ЗИЛ-131, залезай в кузов. Скоро поедем в лагерь….

В кузове военного грузовика уже сидело человек пять, таких же, как и я. Минут через тридцать добавилось ещё семь и мы поехали за город. Минут сорок езды и мы прибыли в учебный центр и разгрузились перед большим палаточным лагерем, заполненным суетящимся абитуриентами. Дежурный офицер быстро распределил нас по ротам и через десять минут я сидел в палатке на деревянном помосте, аккуратно застеленными постелями и смотрел на своего командира отделения, записывающего мои данные в свой список.

Обычная армейская палатка, на десять человек. Я был последним прибывшим десятым в отделении. Командир отделения сержант Савельев, прибыл с части из Белоруссии тоже поступать в училище. Закончив записывать, быстро проинструктировал о правилах поведения и пребывания в лагере. Они были простые: всегда находиться в составе отделения, за границы лагеря не выходить и вообще без разрешения сержанта никуда не ходить. Действуем и живём по распорядку дня, а также по поступающим командам. А сейчас он отведёт меня к отделению, которое занимается к подготовке к экзаменам. Первый экзамен через неделю — алгебра. Завтра медицинская комиссии, послезавтра сдача зачёта по физо. Проинструктировав, сержант повёл меня к отделению, занимавшемуся самоподготовкой недалеко в полевом классе в составе взвода. Как таковой самоподготовки не было, все сидели вольно, в разных позах и разговаривали, разбившись на небольшие кучки, несколько человек спали, положив голову на руки. Так как я парень компанейский, то сразу влился в этот разношёрстный коллектив и через полчаса был наполнен самой разнообразной информацией о сложившейся обстановке в лагере абитуры. Первые в нашем взводе прибыли три дня тому назад, считали себя бывалыми и старожилами и, слегка свысока, поглядывая на меня, как бы нехотя цедя слова грузили нужными и не нужными сведениями, из которых выходило следующее — мы все попали в первый поток и у подавляющего большинства взвода сложилось по этому поводу негативное мнение. Типа: экзамены будут проходить жёстче, отсеивать после них будут только так, потому что если потом образуется недобор, то со второго потока доберут необходимое количество, невзирая на оценки. Хотя и тут были, которые только посмеивались над общими страхами. Ещё когда зашёл в класс, то обратил внимание на большую компанию парней, сидевших вокруг одного из них и слушающих его. Крепкий, высокий парень, одет вроде бы просто, но одновременно броско и ярко, да ещё и явно в заграничные шмотки. И он чувствовал среди всех себя лидером, да и подобострастное поведение окружавших его, только подтверждало это. Я сидел, поглядывая вокруг, и прислушивался к мнению других парней, которые раздражённо поглядывали в ту сторону, когда оттуда доносился подхалимский хохот на ту или иную брошенную фразу вожака той компании.

— Кто это? — Спросил паренька, который при знакомстве представился Юрой.

— У тебя кто отец и откуда ты приехал? — Вопросом на вопрос ответил новый знакомый.

Я поморщил лицо и поглядел на Юру и на остальных ребят, которые прислушались к нашему разговору: — Отец — капитан. Ну…, а сам прожил десять лет на северном Урале.

— Во…, — Юра наставительно поднял указательный палец вверх, потом ткнул пальцем в себя в грудь и медленно обвёл рукой остальных, окружавших нас, — я и остальные хоть и не из леса, но нам всем и тебе, Боря, придётся ой как постараться, чтобы поступить в училище. А вот он уже курсант этого училища?

— Как это так? — Удивился и посмотрел на веселящего в центре своей компании парня.

— Да вот так. У тебя папа капитан, а у него генерал-лейтенант и служит он в Венгрии. Он тут хвастался, что папа его с Венгрии привёз и сразу к начальнику училища пошёл и всё там решил. Как, Олег похвастался — ему только изобразить сдачу экзамена надо и всё….

— Понятно. Он счастливчик, что родился в такой семье, а эти тогда чего трутся вокруг него? — Кивнул подбородком в ту сторону.

— Ха…, — презрительно хакнул сидевший с другой стороны парень назвавшийся Игорем, — да он им пообещал, что если кто с его компании завалится на экзаменах, то позвонит папе и тот всё устроит. Дураки, прямо его папа начнёт названивать из-за них начальнику училища!? Но…, готовы лизать Олегу задницу….

— Понятненько… А что тут ещё из негатива?

— Да до фига. Конкурс на одно место 8 человек. Вот так вот. Так что выбор есть…

— Хреново, блин… Хреново…, — задумчиво почесал лоб.

— А чего так?

— Да троешник я. Если даже экзамены и сдам, то по конкурсу не пройду. Я ведь хотел в Благовещенское общевойсковое поступать. Думаю, что там всё проще, а меня засунули сдавать сюда.

— Ну-да…, ну-да…, Боря. У меня в аттестате одни четвёрки и тоже не хило парюсь. Тут только чудо может случиться или если ты по спорту хоть какой-то разряд имеешь…, — задумчиво произнёс Игорь.

— Какой в тайге спорт и разряд. Ни хрена у меня нету, — угрюмо констатировал данный факт, чуть ли не воочию наблюдая, как тают мои надежды.

— А хотя бы подъём-переворотом делаешь? Выход силой, солнышко там….?

— Да ну…! Бегаю, да прыгаю… Подтягиваюсь вот и весь мой набор…

Медицинскую комиссию на следующий день прошёл нормально. А вот физо….!!! Ничего не смог показать. На пятёрку только бодренько подтянулся. Стометровка — два. На секунду не уложился в норматив. Три километра — позорно сдох. Рванул со старта как на сто метров и через четыреста метров выдохся и пришёл на финиш последним, высунув язык. Никогда не задумывался, что надо не рвать на такие дистанции, а бежать своим темпом. Всё остальное тоже было печально. С завистью смотрел, как многие парни с нашего взвода запросто делали подъём-переворотом, выход силой, легко прыгали через коня, что-то там показывали на брусьях. И как бы не относился к генеральскому сынку — он выполнил все нормативы чуть ли не на отлично. Вот что значит, когда ты живёшь при армии, а не в тайге. Как-то так сразу стало понятно — не поступлю.

Вечером, после ужина мы с Игорем пошли на спортгородок, где оказались в гордом одиночестве, что было хорошо после постоянной с утра до вечера людской толкучки. Сели на низенькие скамеечки и не спеша делились впечатлениями прошедшего дня. Уж не знаю, чем мы привлекли внимание, но проходящий мимо спортгородка, да ещё причём вдалеке, офицер вдруг свернул и направился в нашу сторону. Как оказалось в приближении, это был полковник, да ещё явно и хорошо выпивший. Мы встали со скамеек и приняли строевую стойку «Смирно!», не ожидая ничего хорошего от общения с ним.

Но полковник был в благодушном настроении и, судя по остальному, нормальным человеком. По-доброму окинув нас хмельным взглядом, спросил: — Чего сидим, чего грустим?

— Да вот думаем, как поступать? — Смело заявил я, глядя на полковника.

— А чего тут думать!? Сдавайте экзамены и всё…

— Да троешник я, товарищ полковник, — сокрушённо констатировал данный факт и продолжил, — конкурс 8 человек на место, первый поток и даже если сдам экзамены — не прохожу по конкурсу.

— Ну да…, в твоих словах есть железная логика, — усмехнулся старший офицер и тут же задал вопрос, — а как у тебя со спортом?

— Да какой спорт в тайге, откуда я приехал, — прозвучал смелый ответ. Терять то нечего было и тут же перешёл в атаку, — а вот если вы, товарищ полковник, помогли бы мне поступить…., то думаю и со спортом у меня будет порядок.

— Наглец вы, товарищ абитуриент. Как фамилия?

— Абитуриент Цеханович…

— Понятно, — полковник вдруг оживился, — хорошо. Раз в тайге нет спорта, сейчас показываю самое простенькое упражнение. Если повторишь — я твою фамилию запомню и может быть тогда…

Полковник не закончил своё обещание, подошёл к брусьям и вдруг, несмотря на то, что был хорошо под шафе, легко запрыгнул на брусья и азартно крикнул: — Смотри…

Сделал упор на руках, поднял ноги и замер «в уголке», потом широкий и лёгких размах, прыжок и красиво приземлился на обе ноги в полуприсяде, рядом с брусьями, вытянув руки вперёд.

— Неее…, товарищ полковник. Даже пытаться не буду — не смогу повторить. А вот если вы мне поможете, то вам обещаю, что через полгода я это упражнение сделаю лучше, чем вы.

— Неее… — весело передразнил офицер, — не получиться. Повторил бы, я свою слово держу. А так через экзамены, через этот естественный отбор. А то тебе помогу, а ты займёшь чьё-то место. Более лучшего и перспективного.

— Ага. Хороший естественный отбор, когда генералы приезжают и хлопочут за своих сыновей. Может генеральский сынок моё место занял?

— Смело, смело, товарищ абитуриент, — полковник похлопал меня по плечу, — вот когда генералом станешь, ты ведь тоже приедешь в училище и будешь ходатайствовать за своего сына. И в этом вся философия жизни.

— Ну…, ладно. Носы не вешайте. Удачи вам. — Полковник пожал нам руки и пошёл по своим делам дальше, а Игорь одновременно восхищённо и осуждающе произнёс.

— Боря, я бы не смог так разговаривать с полковником. Хер его знает, что он мог подумать и как отреагировать на твои заявы …

— Да мне терять, Игорь, нечего. Не сдам я экзамены. А так… — попытка не пытка.

Первый экзамен по алгебре я не сдал. Когда мы с Игорем подошли к Доске объявлений, куда вывесили результаты экзамена, напротив своей фамилии я увидел — Неуд. У Игоря стояло — «Хорошо». А у генеральского сынка — «Уд».

Мда. Вот и всё. Я отошёл в сторонку, сожалеюще почесал лоб и посмотрел на сочувствующего товарища: — Дальше сдавать экзамены просто бессмысленно. Пошёл я.

— Куда пошёл? — Вскинулся товарищ.

— В строевую часть. Заявление писать, что отказываюсь дальше сдавать…

Таких как я оказалось около восьмидесяти человек и все действия по расчёту и выписки проездных билетов домой заняли два часа. Попрощался на шлагбауме с Игорем и пешочком двинулся в сторону Ногинска, даже не предполагая, что с Игорем, уже полковником я встречусь на второй чеченской войне, будучи подполковником. А с генеральским сынком встреча состоялась гораздо раньше. В 90 м году. Я капитан, он подполковник и преподаватель одного из военных училищ Челябинска. После окончания Московского училища он попал служить в Чехословакию, где папа ему хорошо помог за несколько лет достичь должности начальника штаба мотострелкового батальона. Закончил академию и банально сломался на алкоголе. Стал уходить в длительные запои, служба пошла наперекосяк и папа, уже под конец своей службы, сумел затолкать его на преподавательскую стезю. Там он и бесславно закончил свою карьеру в 1992 году, отслужив 20 календарей. Вот так и получилось, что именно он занял в училище чьё-то место. Может быть даже и моё.

Сразу домой не поехал, а три дня болтался по Москве и пешком обошёл её всю. Ночевал на аэровокзале в районе станции метро Аэропорт. Поздно ночью приезжал, покупал по две копейки несколько газет и пристраивался где-нибудь в уголке. И по фиг было, что жёстко и твёрдо, спал как-будто на своём любимом диване. А утром умывался в туалете и снова бродил по городу. Очень мне нравилась Москва. Сходил в Третьяковку, ВДНХ, попал даже в Оружейную палату и Алмазный фонд в Кремле. Понятно, что и Красная площадь. В мавзолей не попал, уж слишком длинной показалась очередь. Купил билет на самолёт и, когда уставший и довольный, устраивался на своём месте в самолёте, услышал знакомый женский голос. Вот ведь надо ж — огромная страна, самая большая в мире, а соседями сзади оказались мать Валерки Никуличкина и ещё одна знакомая женщина из Ныроба. Они в Москве делали пересадку и тоже, как и я возвращались домой, только они летели с курорта на Чёрном море.

По мере приближения к дому моё довольное настроение понижалось всё ниже и ниже. Я не оправдал ожидания родителей и в глазах поступивших всех одноклассников, особенно у Вали, буду выглядеть неудачником. Хотя, следующей весной пойду в армию и постараюсь оттуда поступить.

Так и заявил родителям, когда понурый заявился домой. Мать тяжело и сожалеюще вздохнула, отец осуждающе и молча цвыкнул уголком губ.

— Всё это твоя лень, Боря, — только и сказала мама. И я был предоставлен самому себе. А через две недели стали понятны судьбы остальных одноклассников. Конечно, меня расстроило и в какой-то степени уязвило. Хотя, чего расстраиваться!? Валя хорошо училась и вполне законно поступила в университет на гидрогеолога. Петька Михайлов поступил в политех, Сашка Васкецов в университет на вычислительную технику, Пачгина в педагогический институт и с нашего класса Всё. Остальные вернулись и что самое удивительное сильные ученики, которые имели намного больше шансов поступить, чем у многих других. Лёшка Анфёров, Сергей Бабаскин, Лена Милютина, Лена Ржевина — вот это было удивительно. Вернулась домой Таня Сукманова, она не прошла в университет по здоровью. У Натальи Фещенко тоже не получилось поступить. Так что лень тут не причём, так я думал, но в глубине души всё-таки сожалел о том, что в годы учёбы не предпринимал усилий учиться лучше. Но…, уже ничего не поделаешь.

Все, кто поступили, приехали до конца августа домой. Валя в том числе и уж не знаю почему, но что-то разладилась в наших отношениях. Так-то вроде бы всё осталось как прежде, но мы стали меньше гулять и вот это исходило уже от Вали. Она по-прежнему была приветлива со мной… Мы в общей компании одноклассников ходили гулять, купаться на Колву, в кино. Но…, но… Она отдалилась от меня. И в какой-то мере это было связано с её поступлением и моей неудачей. Я остро переживал слом наших отношений, но внешне не показывал этого. И на этом фоне, когда мама спросила, хочу ли я быть офицером и всё-таки поступать куда-нибудь, твёрдо ответил — Да.

— Хорошо. Есть возможность осенью поступить в МВДэшное училище, но оно не высшее, а среднее, — озвучила мама.

— Что за училище?

— Ивановское пожарное училище…

— Мама, ну уж пожарником быть совсем не хочу, — обидчиво взревел я.

— Так, не психуй. По окончанию училища ты можешь не только стать офицером пожарником, но перейти офицером сюда, в исправительную систему или уйти в милицию. Ты подумай. Время ещё есть.

И две недели прикидывал и так и эдак. И с сожалением решился, но всё-таки я хотел быть армейским офицером. А раз не судьба, то пойду туда и когда закончу, уйду в милицию. Я решительно озвучил своё решение, чем обрадовал маму и отца и по серьёзному приступил к учебникам, готовясь к поступлению, что также сказалось на уменьшение наших встреч. Август пролетел быстро и в конце месяца я пошёл провожать Валю на аэропорт. Провожание с моей стороны получилось грустным, она уже была там, в Перми, в новой жизни, хотя видно было что она и побаивалась этой новой жизни, вдалеке от родного дома.

В последний раз глянул в её серые глаза, понимая, что вскоре новые впечатления от большого города, живая студенческая жизнь, новые друзья просто и естественно заслонят простого парня Борю и выведут вперёд новые приоритеты. И если бы не моя лень и я поступил в московское училище, у меня был реальный шанс не потеряться для неё.

Через три дня уезжал в Иваново и я. Но ехал не один, а нас было трое. Остальные Николай и Андрей были с верхних посёлков, а меня назначили старшим группы.

— Борис, — напутствовали меня в отделе кадров Управления, — парни, которые едут с тобой, ни разу, дальше Чердыни, никуда не выезжали. Не видели поездов… Ну… ты сам понимаешь и всё остальное. Ты старший.

И мы поехали. Прилетели на самолёте на Бахаревку, переехали на вокзал. Я быстро купил билеты на поезд, загрузились. Всё до поезда шло нормально, парни, конечно, с удивлением смотрели на иную цивилизацию вокруг них и строго следовали моим указаниям. Но вот в поезде случился первый казус.

Через час Николай пошёл в туалет по большому, а с ним отправился Андрей. Вроде бы ничего не предполагало никакого негатива, но через пятнадцать минут в наше купе зашёл один из пассажиров, дородный дядька, в растянутых на коленях трениках, и ехидно улыбаясь, сообщил: — Там твои товарищи с туалетом справиться не могут…

Блин! Чёрт! Перед дверью туалета стоял взбудораженный и красный Андрей, нервно дёргал ручку двери и невразумительно через неё давал бестолковые советы Николаю, который в свою очередь громко долбился изнутри.

— Отойди, — бесцеремонно отодвинул в сторону Андрея и негромко спросил стоявшего с той стороны, — ты под ручкой видишь защёлку?

— Нет… Да нет тут никакой защёлки…, — нервно прокричал оттуда Николай.

— Да это не обязательно крючок или задвижка…, — теперь озлился я, — там под ручкой переключатель такой. Вот покрути его в разные стороны и открывай дверь…

Через пару секунд несколько раз громко щёлкнуло, дверная ручка пошла вниз и дверь открылась, а оттуда хлынул вонизм, вместе с раскрасневшимся Николаем: — Во…, слава богу. Как хоть я там закрылся, ведь так и не понял…

Но я не слушал товарища, а вьюном проскользнул в крохотный туалет и возмущённо спросил: — А ты чего за собой гавно не смыл?

— А как? Я там глядел, глядел…, — за мной сунулся Николай с вопросительным выражением на лице.

— Андрей, тоже загляни…, — позвал второго и когда тот засунул к нам голову, показал на педаль внизу унитаза, — вот сюда надо нажимать.

И нажал, спуская приличную кучу фекалий на мелькающие внизу шпалы. Посчитав, что занятие провёл и больше никаких казусов не будет, спокойно завалился спать. Но уже через час меня разбудил проводник.

— Ты у них старший? — Спросил возмущённый дядька в железнодорожной форме.

— Ну…, — ещё не отойдя от сна, тупо подтвердил свой статус.

— Ещё раз повториться хороший штраф получите, — железнодорожник исчез, а я посмотрел на виновника, которым в этот раз был Андрей.

Ему тоже захотелось по большому и чтобы все свои дела сделать в более комфортной обстановке, запёрся в туалете, когда поезд остановился на большой станции и на первом пути, прямо напротив вокзала. Ну и начал там делать свои дела, а тут мимо проходил начальник станции. Крик, шум, гам. Досталось проводнику, что не проследил, автоматом начальнику поезда… Короче, скандал был знатный.

Блиннн!!! Я вывел в тамбур своих подопечных: — Парни, я всё понимаю, но поглядывайте по сторонам и делайте всё как все. Вот ещё. Видите вот это рычаг? Видите, там пломба стоит? Ни в коем случаи не дёргайте его. Это стоп-кран. Нас тогда совсем задрочат….

Теперь я был начеку и как только кто-то из них слезал со своей полки, так сразу задавал вопрос — Куда? Зачем?

Впрочем, остальная часть пути прошла без приключений и мы рано утром высадились на станции Кинешма. Я сбегал на привокзальную площадь, побазарил там с водителями автобусов и понял, что до Иваново лучше добираться вкруголя, через Кострому.

Час езды на рейсовом автобусе жёлтого цвета и мы высаживаемся на автовокзале Костромы, ещё пятнадцать минут и я обнимаюсь с бабушкой и дедушкой. Нас покормили, до вечера гуляли в городе, а следующим утром укатили в Иваново, где сразу пошли в училище.

1972 год для СССР выдался тяжёлым. Лето выдалось засушливым, отчего горела центральная часть страны, горели торфяники, гибли люди, проваливались в тлеющие внизу, под землёй, торфяники целые деревни, машины. Плотным дымом были затянуты центральные области и дым дотянулся аж до самой Сибири. Поэтому абитуриенты приехали в училище, а там было не до нас. На тушение пожаров было брошены все силы, в том числе и пожарных училищ.

— Ребята, не до вас. Давайте приходите через три дня…., — объяснили нам в училище и мы оказались на улице. Но деньги были, поэтому мы с комфортом устроились в привокзальной гостинице. Отдельного номера на нас не было, поэтому раскидали по разным. И целых три дня мы гуляли по большому городу, воочию наблюдая народную истину — Иваново, город невест.

Через три дня мы сдались и нас приняли в училище. Но вот тут получилась затыка. Абитуриентов прибыло очень много и руководство училища решили часть прибывших отсеять на медицинской комиссии. Ладно бы действительно отсеивали по медицинским показателям, а то действовали просто беспардонно. Мне сразу заявили, только прослушав стетоскопом мою грудь — у вас плохое сердце. И чтобы там не говорил, доказывал, меня никто не желал слушать, а просто выгоняли из кабинета. Также придрались и к моим парням. И уже под вечер, мы оказались за воротами училища.

— Ну и хер с вами…, — мстительно и по-детски заявил закрытым металлическим воротам, — не хотите, чтобы я был пожарником…!? И раз так получается, то тоже не хочу. Назло вам стану армейским офицером.

Николай и Андрей, менее бурно, но тоже поддержали моё возмущение тяжёлым вздохом и словами глубокого сожаления — Значит не судьба. На том и расстались. Они поехали на вокзал, чтобы ехать домой, а я на автовокзал, чтобы в Кострому, где проболтался три дня и уехал в Ныроб.

Мама встретила моё возвращение возмущённым всплёскиванием рук, а отец просто рассмеялся, присовокупив: — И там ты не пригодился….

Мне тоже было обидно, как будто я никому не нужен: — Чего вы так. Вот смотрите, медицинская справка. Даже до экзаменов не допустили. Говорят, сердце….

Через неделю, мама задала мне прямой вопрос: — Чем будешь заниматься до армии?

Пообщавшись с такими же неудачниками, я уже знал. Сергей Бабаскин пристроился в школу лаборантом по физике, Лёшка Анфёров стал работать на аэропорту на метеостанции, Таня Сукманова устроилась на узел связи. А я не знал, куда мне идти. Правда, для таких как я у нас при Ныробской автобазе были полугодичные курсы шоферов, но зная, что там учатся мягко сказать парни не моего круга воспитания, увлечений, взглядов на дальнейшую жизнь, я не хотел туда идти. Но отвечать маме что-то надо было и вякнул на её вопрос: — Наверно пойду на курсы автомобилистов на автобазу….

— Вот ещё что…, — возмутилась мама, — чтоб там тебя быстро научили водку пить, курить и материться… Нет уж. Я другое место тебе присмотрела….

— Пойдёшь учиться на электрика и там же будешь работать, — сообщила мне мама через три дня и добавила — в ЖКХ.

Контора Жилищно-Коммунальное Хозяйство или как ехидно называли в народе — «Живи Как Хочешь», располагалось в городке, рядом с типографией и чуть ниже, идти из дома до неё всего минут семь. Вполне нормальный вариант. Мне как семнадцатилетнему положен шестичасовой рабочий день, работа в основном в тепле и «не пыльная». И трудовой стаж идёт, что немаловажно для поступления в училище.

На следующий день, в половине десятого утра, я скромно стоял в крохотном кабинетике начальника ЖКХ Семиренко, который был уже взмыленный и ему было не до меня.

— Лызлов…., — закричал Семиренко мне за спину и там сразу открылась дверь, — Девяткова позови….

Дверь захлопнулась, а начальник сразу стал набирать номер на телефоне, набрал, послушал и нервно кинул трубку на телефон, возмущённо брякнув, ни к кому не обращаясь: — Блядь…! Занято… О чём можно так долго говорить!? Третий раз звоню, всё занято…

Дверь сзади вновь открылась и из-за спины послышалось: — Вызывали…?

— Саша, забирай себе ученика. У тебя работать будет. Всё, Цеханович, иди с Девятковым.

В небольшом помещении, где обитали электрики, нас было четверо. Я сидел на лавке у стены. Напротив — наш начальник, старший электрик, невысокого роста с хитринкой в лице Александр Девятков сидел за столом, положив подбородок на кулак, и смотрел на меня с явным неудовольствием, наверняка решая — Что с этим пацаном делать? И отказаться от него нельзя — сынок начальства. И теперь при нём и выпить тоже нельзя, может даже случайно рассказать, как они тут среди бела дня квасят зачастую. С другой стороны стола, вальяжно развалившись на стуле, восседал высокий электрик Сергей Несчастный. Тот смотрел открыто и с интересом. Он и Девятков, судя по всему, были одного возраста, лет так тридцать. Но…., если Девятков был вольным, то Несчастный добивал последний месяц спец поселенцем. Он из уголовников, за хорошее поведение два года назад его перевели с Зоны на спец поселение на Колвинец, где таких как он было триста душ. Рядом с Сергеем, тяжело облокотившись на колени сидел ещё один электрик по кличке Лепило, старый…, лет так под шестьдесят, изредка бросая на меня из под густых и кустистых бровей мрачные взгляды. Он считался своеобразной уголовной легендой прошлого, отсидев в общей сложности тридцать лет по разным Зонам, тоже стал как бы вольным, но без права посещения центральных областей страны. Лепило, старый уголовник и первая ходка у него была в середине 20х по малолетке, а потом уже и по-взрослому. Всю войну отсидел в лагерях. А после войны был коронован в Вора в законе. В последний раз, в конце пятидесятых, он снова сидел в Соликамске и в то время в исправительной системе началась «война» против воров в законе. На тот момент Лепило устал мотаться по зонам, в какой-то степени сломался и после определённой обработки администрацией, согласился прилюдно и гласно отказаться от своего «высокого» звания Вора в законе. Что он и сделал, нанеся сильный удар по воровской идеологии, за что был тут же досрочно отпущен из Зоны и получил вид на жительство в Ныробе.

Но об этом я узнаю позже, а пока смирненько сидел на лавке под молчаливыми взглядами электриков.

— Ладно…, — тяжело вздохнул Девятков, — будем работать. Но…, ты должен всё правильно понимать…, — и снова многозначительно замолчал.

И я сразу всё понял. Квасили они тут в рабочее время и частенько, поэтому и очень негативно восприняли моё появление. Девятков и Лепило боялись, что ненароком проговорюсь о пьянках матери, начальнику по профсоюзной линии. А поселенец Сергей отцу, офицеру исправительной системы, поэтому горячо заявил.

— Не беспокойтесь, я всё правильно понимаю, поэтому отсюда ничего не выйдет.

— Ну и ладно, раз ты всё правильно понимаешь, — с некоторой долей облегчения произнёс Девятков, а Несчастный поменял позу на более раскованную. — Завтра ещё один выйдет на работу, вот тогда и начнём твоё обучение. А сейчас можешь идти домой, но завтра в девять ты тут.

На следующий день в девять открыл дверь нашей кандейки, где уже сидели и дымили сигаретами электрики. Тут же сидел и новый электрик, мужчина сорока лет, который сразу и с долей приблатнённости сунул мне руку: — Николай, Совков, можешь меня звать Совок…, — позднее узнал и его уголовную биографию. 16 лет по Зонам — четыре ходки. Как он хвастливо говорил — у меня перерыв между отсидками максимум полгода, остальное Зона. Считает себя перцем и кичится знакомствами в криминальном мире. А Лепило о нём отзывается с презрением — «шестёрка». Сам ничего не может, поэтому и шестерит у авторитетов. А так — мелкий воришка, работающий без затей и «на хапок». Хоть Лепило и отошедший, и развенчанный, но Совок при нём опасается кипишиться или что-то сказать в разрез. Лепило молчун, сидит в своей любимой позе, уперев взгляд в пол и облокотившись локтями на колени, курит самокрутку, но иной раз, когда кто-то из бывших при нём не то говорит или переступит некую планку, подымет голову и резанёт острым взглядом и тогда понимаешь, что не зря у него было самое высокое звание в воровском мире. Резанёт глазами и снова опустит, а тот кто увидит этот взгляд сразу захлёбывается в страхе. Так что Совок знает своё место и в его воровской биографии ничего интересного нету, чтобы он перед нами блеснул. Лепило рассказал мне, как тот влетел в последний раз.

«Работал» он в одном крупном городе. Приехал всего на неделю, снял комнату в частном доме и удачно провернул несколько небольших краж и собрался сваливать в Ташкент, где у него была родня, чтобы немного отдохнуть. Но, подвела жадность. Перед уходом из дома украл у хозяев все документы и некую толику денег. Но у тех сыновья ходили в нехилых милицейских чинах, о чём Совок и не догадывался. Родители своевременно спохватились, позвонили сыновьям и те Совкова прищучили прямо перед посадкой в вагон поезда. Тут же обыскали…. И ничего не обнаружили. Пришлось натужно извиниться, а Совок даже немного повозмущался для приличия, сел в поезд и уехал, смеясь над бестолковыми ментами. Перед вокзалом он зашёл на главпочтамт, сложил украденное в конвертик и всё это отправил самому себе в Ташкент «До востребования».

Вот там его и взяли на главпочтамте у окошка «До востребования». Зря он думал так плохо про ментов. Дали четыре года, отсидел у нас три с половиной и на последние полгода его определили на спец поселение на Колвинец и определили его работать к нам.

Вот в такой компании и начал я свою трудовую деятельность. Получил сумку, куда сложил все причиндалы, необходимые электрику — изолента, плоскогубцы, неплохой ножик, больше похожий на финку, контрольная лампа, пару новых выключателей, патрон под лампочку и новенькая розетка. Я, как ещё бестолковый ученик, был на подхвате и первые две недели ходил напарником с кем-нибудь из электриков и знакомился с электрохозяйством Ныроба, хотя подавляющий объём работы был именно в Городке.

Потихоньку узнавал и остальных электриков. Старший электрик Девятков Александр, невысокого роста, можно сказать щуплый. Служил в армии танкистом в Чебаркуле, по дембелю вернулся в Ныроб и уже 10 лет работает здесь электриком. Нормальный мужик, грамотный специалист и я был закреплён за ним учеником. Через три месяца сдаю экзамены и буду самостоятельно работать наравне с остальными. Когда я хожу с ним на вызовы, то он подробно мне всё рассказывает и показывает, так что особо не боюсь за сдачу экзамена. Единственный минус у него — прилично выпивает. Как-то раз он мне с юмором рассказал, как его посылали лечиться от алкоголизма.

— Выдали мне, Боря, от политотдела путёвку для лечения алкоголизма в ЛПК (лечебно-профилактический комплекс) в Соликамск. Собрал чемоданчик, попрощался с семьёй и поехал. Прихожу в кабинет директора ЛПК, протягиваю ему путёвку. Тот на меня странно посмотрел, прочитал направление на лечение, покрутил, повертел бумажку перед собой и так вкрадчиво спрашивает: — А у вас гражданин, что в чемоданчике?

— Бельё чистое, сменное, туалетные принадлежности, пару книжек, чтоб не скучно было, — браво отвечаю.

— А покажите…

— Пожалуйста…, — открываю чемоданчик, показываю.

— А деньги у вас есть? — Опять спрашивает директор.

— Да, есть.

— А покажите.

Достаю из кармана паспорт и оттуда деньги: — Вот на мелкие расходы и на обратный путь после лечения.

Тот посмотрел на меня и как заорёт: — Так какого х…. ты сюда приехал? Ко мне в кабинет прибывших затаскивают обоссанными, в одних трусах, потому что всё с себя пропивают. Я уж про деньги не говорю. А ты тут приехал чистенький, укомплектованным и с деньгами… Какой ты на хрен алкаш? Дай сюда свою путёвку я там твоему начальству такое напишу, чтоб нормальных людей сюда не присылали. Короче написал и с матом выгнал меня. Знаешь, как интересно было смотреть, когда я приехал и в политотделе читали, что там написал врач…. Во. — И показал в восхищении большой палец

Лепило тоже сильно зашибал и когда первый раз пошёл с ним заменить пару изоляторов на столбе, попал в смешную и идиотскую ситуацию. Лепило уже был хорошо поддатый и я выразил законное сомнение, что он способен залезть на столб и выполнить работу.

Но Девятков лишь махнул рукой: — Нормально всё, залезет и заменит…

Я пожал плечами — А мне то что? Старший говорит, значит знает о чём говорит… И мы пошли, дошли до столба. Лепило долго одевал железные когти, громко сопя, опоясался монтажным поясом с цепью. Приноровился к столбу и полез. Лез тяжело, но уверенно. А я стоял внизу страхую. Да и положено при таких работах по мерам безопасности работать вдвоём. Лепило долез до верха, откинулся назад на цепи и к моему удивлению вместо того, чтобы начать откручивать повреждённый фарфоровый изолятор, после недолгого ковыряния в запазухе, вытащил чекушку водки, потом небольшой газетный свёрток, в котором оказалась немудрящая закуска. Всё это он расположил на верхнем, плоском срезе столба. Я взволнованно забегал вокруг столба и нерешительно позвал его: — Лепило…

— Чего тебе? — Послышалось сверху.

— Дык…

— Не ссы пацан, сейчас глотну и всё сделаем.

Блин! Лепило неторопливо сорвал алюминиевую пробку с горлышка и крупными глотками опустошил чекушку, бросив её вниз, явно целясь в меня. Смачно закусил и…. Вырубился. Расслабленно откинувшись назад и до упора натянув цепь, которая надёжно была обернута вокруг столба, да ещё зацеплена за крюк с изолятором.

Вот что делать? Я с минуту пометался вокруг столба, пытаясь хотя криком достучаться до его отуманенного мозга, но видя что бесполезно, тревожным галопом кинулся в контору.

— Саша! Там Лепило висит на столбе, — заполошенно заорал я.

— Тихо, тихо, чего ты орёшь? — Шикнул на меня тоже поддатый Девятков, сидя за столом с Несчастным и Совковым, — висит, ну и пусть висит. Не упал же…

Видя, что Девятков не особенно заинтересовался моим сообщением, я уже на более низкой ноте нерешительно забурчал: — Так народ ходит…, и изолятор надо менять….

— Так наверно не к верх ногами висит, а в рабочем положении…, — совсем не обеспокоившись Девятков, а Несчастных с коротким смешком продолжил.

— Боря, не паникуй. Не впервой он так уже. Сейчас поспит там, ноги затекут и он проснётся, и изоляторы поменяет. Ты туда иди обратно. Как он слезет со столба, заберёшь у него инструменты и пусть идёт домой.

Девятков в это время достал из-под стола ополовиненную бутылку водки, кивнул мне, одобряя решение Сергея, и стал разливать водку.

Когда вернулся к столбу, Лапило вяло шевелился там, заменяя изоляторы. Тяжело потом слез, молча с себя всё снял, отдал мне и также молча ушёл домой.

Потом я стал ходить с Совковым. Вроде бы показался мне нормальным мужиком, учил меня жизни, правда по своему, но иной раз толково мне объяснял как себя вести в разных очень скользких ситуациях. И рассчитывать только на себя. Надо сказать, некоторые его уроки мне потом сослужили хорошую службу. Но это когда жизнь течёт своим обычным ходом, а когда она внезапно меняется, то сразу проявляется другое нутро человека. Так и у меня получилось с Совковым.

Однажды утром, пошли мы с Совком на вызов в поликлинику — свет пропал. Работы там было на пять минут и мы пошли обратно не спеша по заснеженной дорожке, мимо нового здания городковской больницы. Я впереди, Совок сзади. Поэтому первый и наткнулся на лежащие в снегу позолочённые, женские часики.

— О…, Николай, смотри что я нашёл, — поднял часы и с интересом крутил их в руках, — кто то потерял.

— Классные…., — восхитился Совок и протянул к ним руку, но я отвёл руку с часами в сторону.

— Ты чего? Давай их мне, я быстро загоню… Знаю кому — и хорошо дадут. Деньги пополам. — Совков вновь протянул руки к часам, но я вновь отвёл руку и твёрдым голосом сказал.

— Ты что, Николай? Кто-то потерял…, часы дорогие, расстроился. Не…. Сейчас отдадим на регистратуру поликлиники. Точно туда обратятся с вопросом о часах….

— Боря, какая-то крыса потеряла, а мне деньги сейчас вот как нужны, — Совков резанул себя ладонью по горлу, показывая, как он нуждается в деньгах.

— Да мне по фиг, что она крыса или не крыса. Человек потерял, а я чужого не беру, — повернулся и решительно пошёл к зданию поликлиники и отдал часы на регистратуру.

А в обед мать похвалила меня за такой честный поступок, а потом лукаво блеснула глазами: — А ты знаешь, чьи это часы? Мне с поликлиники позвонили и сказали, что за часами пришла мама Вали Носовой, за которой ты ухлёстываешь….

Пока обедал дома, Совков тоже пообедал, но с изрядным количеством водки и с затаённой злобой ожидал моего прихода в пустом помещении электриков.

И как только я зашёл, сразу же стал вываливать на меня все свои обиды, заводясь всё больше и больше, считая, что я побоюсь с ним спорить. Но мои детские годы около Зоны не прошли даром и я лениво слушал его бухтенье, пока это не надоело. И выслушав все его причитания, просто взял и послал его «куда подальше…».

Был бы повзрослее — это прозвучало сочно, солидно и весомо. А так… — по-щенячьи и высоким детским голосом, что оскорбило до глубины души Совкова, считавшего себя опытным зычарой.

— Как? Меня…? Послал подальше какой-то щенок…… — всё это отразилось на его оскорблённом лице и дальше он уже не соображал.

— Щеноккккк….. Ты кого послаллллл? — Злобно зашипев, выхватил финку и кинулся на меня через стол. Резкий выпад ножом вперёд — Не достал. Помешал широкий стол. Я вскочил со скамейки и, не долго думая, ринулся к двери. Совков, несмотря на то, что был пьян, удачно и быстро выскочил из-за стола вслед за мной. И пытаясь всё-таки достать меня, в прыжке, стремительно выкинул руку с ножом вперёд. На этом удача для него закончилась. Я успел выскочить в тамбур и с силой послал тяжёлую дверь назад, которая в обратном движении очень эффективно встретилась с ножом. Удар, сильный крик от боли от вполне повреждённой кисти руки и я выскочил на улицу, как раз к подходившим Девятковым и Лепилой.

— Ты куда так летишь? — Удивились коллеги по электрическому цеху.

А из тамбура послышался дикий рёв: — Сука…., я тебя всё равно догоню и убью…., — и вслед за рёвом оттуда показался разъярённый Совков, но увидев Лепилу и Сашку Девяткова, он остолбенел, а через секунду юркнул обратно в помещении.

— Понятно…, — протянул Девятков и тут же спросил, — За что?

— Я часы золотые нашёл и не отдал ему, а вернул потерю… Вот он и ярится…

— Понятно, — вновь протянул Сашка и глянул на Лепилу, а тот коротко бросил.

— Погуляйте минут пятнадцать….

Уж не знаю, какого характера была у них беседа, но она была весьма содержательной. Когда мы зашли в наше помещение, Совок бледный и потный стоял чуть ли не на вытяжку перед сидевшим Лепило и дрожащим голосом лепетал оправдания, одновременно баюкая правую руку, а в двери, глубоко уйдя в дерево, торчала финка с красивой наборной ручкой.

— Ну-ка, Боря, дай-ка мне сюда Жекарь…, — кивнул мне Лепило и я беспрекословно подчинился. Лепило за эти пятнадцать минут преобразился, превратившись из вечно молчаливого, «сам себе на уме», банального электрика занюханной конторы в лидера, вожака, который по праву сильного и умного успешно рулил и выживал в суровом уголовном мире.

С большим трудом выдернул финку и протянул её Лепило, а тот раздумчиво повертев в руках, отдал мне: — Теперь она твоя. Ну…. а ты, Совок…. Ещё один прокол и ты…. Ну… ты знаешь, что будет…. А так… Живи пока…

Николай Совков в душе презирал Лепило, считая его ссучившимся, но своё презрение глубоко прятал, всё-таки боясь его, и сейчас рассыпался в заверениях перед бывшим «вором в законе», что — «Никогда и нигде…. И только так…».

Сергей Несчастный оказался совсем нормальным мужиком. Через месяц он окончательно освободился, ему дали небольшую комнатёнку при ЖКК, где он вполне уютно устроился и был в отношениях с женщиной из простых.

Сама работа мне нравилась. Она была не трудной и даже при таких, так сказать, пьющей и не совсем компетентной команде электриков, электрохозяйство содержалось в порядке, что позволяло нам обедать вместо одного часа два. Да и я уходил с работы на два часа раньше остальных

Через три месяца учёбы я был готов сдать экзамены на электрика 3го разряда. Но перед сдачей экзаменов у меня случился конфуз.

Мы только что вернулись с Люнвы, где получили зарплату. По дороге в контору взрослые электрики скинулись, накупили водки, закуски и хлопотливо накрывали стол, а Девятков ушёл к Семиренко, который вызвал его к себе. И увлекательные хлопоты вокруг стола были прерваны скрипом двери и в комнате появился Сашка Девятков. Грустно посмотрел на накрытый стол, на нас. Потом уставился долгим взглядом на меня и тяжело вздохнул.

— Блин, Семиренко задачу поставил. Бабка одна тут к нему давно ходит — Поменяй мне, Сергеич, электрический счётчик. Достала его. Вот он и посылает нас менять этот счётчик. Так что придётся повременить….

Все тяжело завздыхали. Только настроились обмыть получку, а тут такая подляна.

— Саша, давай схожу и поменяю, — встречно предложил я.

Все облегчённо встрепенулись, увидев в моём предложении выход из пикантного положения, а Девятков задумчиво посмотрел на меня.

— Ты ж пока у нас ученик электрика, — видно было, что Сашка тоже заинтересовался моим предложением — так охота было выпить. Но…, в нём боролась ответственность за меня с ярким желанием выпить и он вяло сопротивлялся, выискивая себе оправдание.

— Так у меня через неделю экзамен на разряд и потом самостоятельно буду ходить на вызовы. — Кинул ему новую подсказку.

Сашка ещё сопротивлялся соблазну, поэтому задал ещё один вопрос, но уже так… Для контроля и проформы: — А как ты будешь менять?

— Да чё там…? Первый-третий вход, второй-четвёртый выход. Сейчас пойду и через сорок минут буду тут и ты доложишь, что поменял…

Этим сломал последние сомнения и Сашка, с тяжёлым вздохом, отпустил меня. Но как только вышел на улицу, мигом растерял всю уверенность, излучавшую в помещении. Конечно, я знал, как менять электрический счётчик и видел, как это делали Лепило и Девятков раз двадцать. Но сейчас шёл делать это самостоятельно. Сразу вспомнилась школа и восьмой класс. Я перешёл учиться в восьмой класс, а одноклассник Борька Зайцев не захотел учиться и пошёл работать в Промзоновские мастерские. И как-то раз заявился к нам в школу. Конечно, мы догадывались, что Борька поставил грязную, масляную пятерню себе на лицо перед школой. Но этой пятернёй на лице он гордился и всячески подчёркивал, что вот мол он — РАБОЧИЙ ЧЕЛОВЕК, а вы тут детством занимаетесь. И мы жутко ему завидовали и тоже хотели иметь такую же пятерню на щеке и с независимым видом идти по коридору школы. И вот я сам рабочий человек и представлял, как сам мог выглядеть в коридоре школы. Правда, руки чистые и пятерню не поставишь грязную на лицо. Может, изолентой харю обмотать и так заявиться в школу. Фыркнул, представляя эту глупую картину и… постучал в дверь квартиры.

— Сынок, а ты что один? А где Девятков? Мне Семиренко Девяткова обещал прислать, — защебетала и захлопотала вокруг меня сухонькая старушка.

— Мамаша, Девятков на более серьёзном задании. И тут сам сейчас мигом всё исправлю, — я сурово сдвинул детские бровки, подражая Девяткову, и попытался солидно спросить, чуть не дав «петуха»: — Где тут у вас агрегат?

— Да вот тута…, тута, сынок, — старушка провела мелкими шажками меня на кухню и кивнула под потолок.

— Так, понятно, — с видом матёрого электрика глянул на древний счётчик и я выложил новый счётчик на стол, после чего стал оглядываться.

— Мамаша застелите чем-нибудь и дайте на что мне встать. Табуретку какую-нибудь.

— Так вот, сынок, бери её.

Взгромоздив на стол табуретку, залез на неё сам. Счётчик явно был с тридцатых годов — древний, но крепкий.

— Да…, мамаша — Когда хоть его поставили?

— Да…, ещё до войны… Ты, сынок, ток бы отключил, — вдруг забеспокоилась старушка, видя, что я приготовился раскручивать крышку клемм подключения.

Совет она давала дельный, да и по мерам безопасности это было положено. Как сдающий экзамены через неделю, я это твёрдо знал. Но в тоже время прекрасно наблюдал, как Девятков, Лепило, Совок и Кривой, почти никогда не отключали электричество и спокойно работали под током. Лепило вообще, залезал на столб, доставал четвертинку водки выпивал там и благополучно засыпал между проводами. Чё…, они могут работать и я тоже…

— Нормально, мамаша. Всё под контролем. — Открутил крышку и смело стал откручивать винты, зажимающие провода. Но от волнения, рука взмокла, сорвалась с винта и я ткнулся пальцами в оголённые провода.

Что произошло дальше — я не понял. И первое физическое ощущение, которое ощутил — сижу на заднице и на чём-то твёрдом, перед глазами такая хорошая и густая чернота, где плавно плавают красивые радужные пятна с чёткими границами и откуда-то издалека доносится куриное квохтание. Оно постепенно приближается, становится всё чётче, радужные пятна постепенно размываются, чернота плавно переходит сначала в фиолетовое, а за тем в серые оттенки и я с радостью наконец-то осознаю, что сижу на заднице на полу, а вокруг меня, махая крыльями и громко кудахтая носилась старушенция.

— Сынок…, сынок…, ты чё? Живой хучь?

Мысленно ощупал себя и с радостью констатировал — что живой и даже ничего не болит. Но вот эта серость в глазах настораживала и наталкивала на некие размышления — Что это? Был ли свет на кухне, когда полез к счётчику? Или это я так ослеп?

В глазах к моей великой радости наконец всё стабилизировалось и я, поднявшись с пола, щёлкнул выключателем — свет загорелся. И удовлетворённо кивнув головой, вновь полез к счётчику, не обращая внимания на протестующие крики бабульки.

— Мамаша, всё нормально…., — а сам про себя решил работать осторожнее, но это были только благие намерения. Меня не слабо гвоздануло током буквально через пятнадцать секунд, после того, как с фальшивым энтузиазмом продолжил работу.

Как слетал второй раз с табуретки, установленной на столе, как с грохотом сшиб пустое ведро с печи и чуть не задавил насмерть в падении бабушку, я помнил. Ещё даже успел удивиться такому долгому падению. Но наконец-то упал и шваркнулся очень прилично, а старушка опять забегала вокруг меня, суя в руки ковшик с водой. Я, практически залпом, машинально выдул холодную воду из ковша, где было не меньше литра. Встал и, вытерев мокрые губы рукавом куртки, согласился с предыдущими предложениями.

— Хорошо… Сейчас пойду и выключу ток.

Дом был четырёх квартирный и мне пришлось с минуту разбираться с запутанным пучком проводов на вводе в дом. Обнаружил нужные провода, идущие в нужную квартиру, и безжалостно перекусил их. Вернувшись на кухню, залез под потолок и уже смело, обеими руками сунулся в клеммы счётчика.

Недаром говорят — Бог любит троицу. И последний удар током — был последним предупреждением, таких самонадеянных дураков как я. Как меня не убило — не знаю. Как не убился, пикируя головой вниз по знакомому маршруту — тоже не знаю. Но хозяйка приводила меня в чувство гораздо дольше, чем предыдущие разы. Я выпил ещё один ковшик под плач и вопли старухи: — Да не хай с ним… с этим счётчиком… Тридцать лет простоял и ещё тридцать простоит….

Но я был упёртым и самолюбивым — Что это за фигня? За неделю до экзамена не сумел поменять счётчик? Поэтому, на деревянных ногах вышел из дома и такими же деревянными руками перекусил все провода, которые шли на дом. Даже радиоточку и ту откусил. Ещё с сомнением посмотрел на столб и подумал: — Были бы когти с собой и там бы всё откусил.

На кухне твёрдой рукой отодвинул в сторону старуху, своим хилым телом закрывающей стол с табуреткой. Под похоронный вой залез и, ни о чём не думая, сунул руки в клеммы и очень удивился, что меня не шарахнуло током.

Всё остальное заняло несколько минут. Подключил и заизолировал все откушенные провода и новый счётчик исправно закрутил свой диск.

Помявшись немного, вежливо попросил: — Мамаша….Тут такое дело… У меня через неделю экзамен по электрике. Вы уж потерпите и никому в эту неделю не рассказывайте, как я тут менял счётчик…

— Сынок…, я тут такого страха натерпелась… Так что будь спокоен — никому не расскажу.

А когда уходил из злосчастной квартиры, она чуть ли не силой засунула мне в карман трояк, чтоб я нервы полечил.

Вся эта эпопея заняла минут сорок и когда появился в кандейке, мои коллеги ещё были в состоянии оценить мой первый трудовой подвиг. Где я доблестно и с первого раза справился с таким плёвым делом. А заменённый счётчик занял своё законное место на полке в ряде других старых, можно сказать раритетных электрических агрегатов.

Прошла неделя и к означенному времени я со своим наставником двинулся в Управление к главному энергетику, который должен был принять у меня экзамен. Я был готов, но смущало смурное настроение Девяткова, который шёл рядом со мной и бросал на меня хмурые взгляды.

— Саша, что случилось? — Несмело мемекнул, хотя уже стал догадываться о причине отсутствия настроения у Девяткова.

Девятков остановился и зло посмотрел на меня: — Да меня сейчас драть будут из-за тебя…

— А чё я…? А чё из-за меня? — Попробовал отъехать от вполне возможных обвинений.

— Да ни чё…, — взвился Сашка, — у нас только покойники на кладбище не знают, как совсем молоденький парнишка чуть током не убился? Ты хочешь про подробности знать, как ты пикировал головой вниз? Эта беззубая карга всему посёлку растрепалась…

— Что и Семиренко знает? — Убито спросил я.

— Семиренко не знает. Не тот уровень общения, — недовольно буркнул Сашка.

— Так и главный энергетик наверно тоже не знает. Это совсем не его уровень… Старушечный…

— Вот-вот, только и остаётся надеяться, что он до этого уровня не опускается.

Экзамен я сдал легко. И если бы меня попросили изобразить работу мощного масляного трансформатора — то и его низкое гуденье изобразил бы натурально. Главный энергетик, удовлетворившись моими познаниями, пошарил рукой в ящике стола и выудил оттуда новенькое удостоверение. Две минуты в нём старательно выводил ручкой, потом вышел на две минуты и вернулся обратно, бережно дыша на синюю печать.

— Ну что, товарищ Цеханович — Молодец! Поздравляю тебя с вступлением в рабочий класс. Надеюсь, что честь рабочего человека ты не уронишь. Ещё раз Молодец. Давай работай добросовестно и меры безопасности больше не нарушай.

— А ты у меня, Девятков, смотри, — энергетик яростно затряс перед носом моего учителя пальцем, — смотри у меня. Я как узнал про эти выкрутасы неделю назад, чуть не поседел. Убило бы его… Меня бы просто сняли. А ты бы вон там…. Внутри забора электриком был бы… Лет так пять. Ну, ладно. Хорошо, что хорошо закончилось.

Начальство как-то быстро отошло от гнева и уже деловито спросило: — Какой объект за ним закрепишь.

Девятков во время гневной тирады сидел тихо и с болезненным выражением лица, но тут сразу оживился и деловито ответил: — Вот за свою школу пусть и отвечает. У меня руки туда не доходят. Лепилу туда нельзя — всех детей распугает. Ну, а воры мои — сами понимаете….

— Во…, правильно. Только кроме средней школы пусть отвечает и за начальную и интернат….

Вышли мы из Управления довольные.

— Саша, спасибо тебе за всё. И за учёбу, и за помощь, да много за что…, — с чувством произнёс я.

— Спасибо в стакан не нальёшь, — веско отпарировал наставник.

— Это само собой. После обеда накрываю стол у нас. Но сам пить не буду, — сразу предупредил.

— А нам больше достанется, — не обиделся Девятков, а я от удовольствия аж зажмурил глаза, представив, как завтра солидно буду шествовать по школьному коридору, ощущая себя взрослым и независимым человеком.

И теперь действительно с независимым видом приходил в школу и важно шёл по коридорам. Работы там было мало… Так…, может лампочки поменять, иной раз выключатель, после чего заходил в кабинет физики, где работал Сергей Бабаскин.

Перед ноябрьскими праздниками политотдел Управления решил немного приукрасить клуб Городка, где была и наша часть работы. Мы повесили на центральной части клуба большие, круглые часы, которые вечером и ночью ярко подсвечивались. И ещё политотдел решил красочно иллюминировать лампочками большой праздничный транспарант — «Да здравствует Октябрьская Революция!». Парни просверливают в больших буквах необходимое количество дырок, определённого диаметра, а я должен был припаять на четыреста пятидесяти лампочках по два провода, вставить их в эти отверстия и соединить параллельно. Целую неделю безропотно сидел в клубе и с утра до вечера выполнял нудную работу — паял, вставлял, прикручивал провода и изолировал. Радовало только одно, на улице было очень холодно и ветрено, а я сидел в закутке за кулисами и работал в тепле. Даже поприсутствовал на большом совещание, которое руководство Управления проводило в клубе. Сидел за кулисами и с интересом слушал, как начальник Управления полковник Милютин драл начальство помельче. Но работа вскоре была выполнена, мы стояли на улице с начальником политотдела полковником Гришуниным и наблюдали, как осторожно поднимали праздничный транспарант и закрепляли его чуть выше часов. Потом полез Совков, его задача была подсоединить лозунг к сети. Когда мы вчера подключали за кулисами, глядели на горящие лампочки вблизи — всё было нормально. Но когда уже в сумерках Совков подключил транспарант, полковник Гришунин досадливо крякнул и с немым вопросом повернулся к Девяткову, которому только и оставалось тяжело вздохнуть и сказать: — Моя вина, товарищ полковник, чёрт не сообразил и не проконтролировал…..

Полковник, выслушав неуклюжее оправдание, уже зло матернулся: — Девятков, благодари что сейчас не 37 год. А то бы ты и он, — Гришунин ткнул в мою сторону пальцем, — сегодня ночью были бы арестованы по 58 статье… И никто бы не посмотрел на его молодость и на твою хорошую характеристику.

— Так может мы сейчас снимем!? До праздника ещё четыре дня и переделаем!?

Гришунин с досадой махнул рукой: — Да не надо. Слава богу, сейчас не 37 год. Пусть будет уже так, — развернулся и ушёл.

Я стоял как побитый и виновато бубнил: — Саша, я только сейчас понял, что лампочки надо было подбирать одинаковые по ваттам…. Извини, вовремя не подумал.

— А ладно, — бесшабашно махнул рукой Девятков, — раз начальство сказало потянет, значит потянет. А так тебе опыт…. И мы пошли к себе, а сзади нас, над часами тускло, совсем не празднично, тлел разным накалом праздничный лозунг, предназначенный создавать у проходящих праздничное настроение.

Но, помимо работы, была и личная жизнь, ровная и без встряски, пока я не встретился с Валей.

На ноябрьские праздники приехала с Перми Валя, Сашка Васкецов и я уж не помню, по какому поводу мы собрались дома у Натальи Фещенко. Валю не видел чуть больше двух месяцев и очень обрадовался её приезду и сейчас сидел напротив и старался смотреть на неё не горящим взглядом. Два месяца небольшой срок и она внешне ничуть не изменилась, оставаясь такой же, какой её и помнил, провожая на самолёт. Выпили пару бутылочек винца, разговаривались, смеялись, танцевали и в какой-то момент мы с Валей оказались одни на крыльце, куда вывалились, чтобы немного освежиться. Помолчали, улыбчиво поглядывая друг на друга, потом Валя стала серьёзной.

— Боря, давай поговорим…., — я кивнул головой, тоскливо понимая, что этот разговор в наших отношениях изменит всё и явно не в лучшую сторону.

— Боря, за это время что была в Перми я добросовестно попыталась разобраться в наших отношениях. Честно тебе скажу, может тебя это и заденет или обидит, но у меня к тебе только тёплые и дружеские отношения. И я предлагаю на них и остаться, чтобы не питать лишних иллюзий. Как ты смотришь на такое предложение?

Мне было больно, обидно, но с другой стороны Валя была со мной честной и тут уже ничего не поделаешь, придётся смириться, а там время покажет. Поэтому помолчав немного и справившись со своими эмоциями, с сожаление в голосе ответил: — Прекрасно всё понимаю… Новые впечатления, новые друзья и пути у нас на этот момент тоже разные. Что ж, спасибо за откровенность и у меня сейчас просто нет выбора и я вынужден согласиться на твоё предложение…

Мы ещё немного постояли на крыльце, перекидываясь ничего не значившимися фразами, после чего на крыльцо ворвалась Наталья и своей энергией затопила всё кругом, после чего затащила нас в дом. Я улыбался, шутил, участвовал в общем разговоре, но всё это было на автомате и сейчас желал только одного, чтобы быстрее закончился этот вечер и я остался один.

Больше с ней не пересекался. Недели две здорово переживал, а потом смирился, отложив ВСЁ на после поступление в училище и последующая моя жизнь, потекла ровно, где была работа, дом, чтение книг, изредка посещал друзей, катался на лыжах и ждал весны, когда нужно было идти в армию.

На работе тоже всё шло нормально, я постепенно обтёрся и теперь меня Девятков смело отпускал работать одного. Правда, один раз здорово испугался. Около городковской бани решили построить новую насосную станцию, так как старые насосы уже не справлялись с подачей воды. А там помимо бани была ещё и мощная прачечная, обслуживающая батальон ВВ и Зоны. Начали строить ещё в конце лета, Обнесли участок местности колючей проволокой, так как строили зеки и пошло строительство. К настоящему времени выполнили работы где-то процентов на 90. Стояло полностью выполненное здание насосной, оборудование установлено. Рядом с ней стояла бытовка, где грелись зеки. И в начале февраля Девятков послал меня туда, установить внутри насосной дополнительные розетки. Солдаты знали об этой работе и допустили меня во внутрь огороженного участка. А в самый разгар работы в насосную зашёл один из заключённых.

— Слышь, углан!? Дай на пять минут когти, а то у нас на столбе обрыв, а хочется горячего чайку.

— Бери, — без всякого опасения дал согласие, только добавил, — возьми ещё пояс монтажный…

— Не… не надо. Там-то залезть, да провод накинуть, — отказал зек, беря у дверей когти.

— Ну… смотри, а то по мерам безопасности…, — но зек, не слушая меня, уже вышел на улицу.

Вернул он когти действительно через пять минут: — Слышь, углан, если что нужно обращайся. За несколько пачек чая могу подогнать хороший ножик.

— Не, не надо у меня уже есть, — и показал нож, доставшийся от Совкова.

— Знатный, знатный финарь, но всё равно, обращайся если что… Мы многое на Зоне можем сделать, — и вышел.

Это было в пятницу, а в субботу, часиков так в шестнадцать, я и Сашка Девятков пошли в баню. Мы в последнее время вместе ходили мыться. Идём не спеша, погода мягкая, разговариваем. Спустились вниз уже к бане, даже не обращая внимания на новую насосную станцию. А тут входная дверь бани открывается и оттуда выходит мужик. Поздоровался с нами и только мы собрались заходить, как мужик сильно дёрнул Девяткова за рукав и в растерянности закричал: — Смотрите, смотрите… Что это такое?

Мы обернулись и глянули в сторону насосной, куда тыкал рукой мужик. А там, на колючке, билась в судорогах женщина. Ни фига себе! Мы ринулись туда и когда подскочили, сразу поняли — её бьёт током, изо рта клочьями вылетает неприятного цвета пена и уже вся синяя. Я то тоже, как и мужик, растерялся и бегал вдоль колючки хлопая себя по бокам, не зная что делать.

— Боря, беги к трансформатору, отключай его, — скомандовал Сашка и я ломанулся в гору. Бежать там минуты две, но наверно добежал за полминуты и рванул рычаг общего рубильника вниз, отключая сразу несколько улиц и баню. Прибежал обратно, а там Девятков и мужик уже сняли с колючки женщину и оттащили её в сторону. А из бани заполошено выскочила дородная директорша бани с возмущённым воплем: — Саша, у нас в бане свет пропал, женское отделение визжит…

— Счас сделаем, вызывай срочно скорую. Видишь, женщине плохо…, — директорша быстро развернулась и убежала, а Саша, лежавшей на снегу женщине, с минуту делал искусственное дыхание, раскладывая и складывая ей руки на груди и постепенно цвет лица из синего, стал приобретать нормальный. И только сейчас я немного рассмотрел её. Молодая баба, без косметики, свалявшиеся волосы и явно она была не из вольных. Одета бедновато и неброско, на плечах чёрная, видавшая виды фуфайка, измятая юбка и светло-коричневые толстые чулки. На ногах резиновые сапоги с короткими голенищами. И где-то я её видел…

— Так что, включать опять рубильник? — Спросил Девяткого.

— Погоди, — он подошёл к воротам и зашёл во внутрь огороженного участка. Огляделся там, потом поднял доску и ударил по проводам на столбе, обрывая их. К нам опять подбежала директорша и доложила Девяткову, вышедшему из ворот: — Скорую вызвала, едут. Саша, а свет когда включите? А то у меня там женщины волнуются.

— Сейчас включим. Боря, иди включай…, — и я побежал, но уже побежал неспешной трусцой. Назад шёл не торопясь и на спуске к бане меня обогнала скорая, а когда подошёл, женщину уже грузили во внутрь. Постояв немного у насосной, мы двинулись к бане.

— Саша, колючка под током… Как это так? Тут же не особый режим работал, а общий…

Мы остановились перед входом, Девятков с удовольствием закурил: — А ты, что бабу не узнал?

— Да показалась, что я её где-то видел, а где не помню? — Пожал задумчиво плечами.

— Так, Борис, мы ж её два дня тому назад видели в центральной кочегарке. Это ж Белка…

— Аааа…, блин, точно…, — в советское время наш край был не только краем лагерей, но ссыльным местом, в том числе и для женщин. На Шунье была женская колония, а так в Ныроб ссылали в основном из Ленинграда тунеядок. В СССР официально проституции не было, поэтому приличное количество ленинградок лёгкого поведения, ссылали к нам на пару лет в ссылку как тунеядок. Тут они снимали жильё, работать не работали, а занимались прежним ремеслом, добывая себе на пропитание и одежду. Одна из них была и Белка. Прибилась к поселенцам, работающими на центральной котельной, там и жила, являясь общей женой для двенадцати поселенцев.

— …. Видать она перед тем, как заведут сюда зеков, проникла и спряталась, чтоб и здесь подзаработать. Пришла в субботу, чтобы до обеда отработать, а после съёма зеков уйти. Зеков привели, солдаты не проверили насосную. До обеда зеки её трахали, а перед тем как сняться и идти на Зону и чтобы она не смоталась от них до понедельника, кинули провод с фазой на колючку. Та попыталась выбраться, когда все ушли и вот результат. Врачи сказали, что ничего страшного, отойдёт и сами доложат в Управление. Пусть там разбираются с солдатами и зеками…., — Сашка бросил на снег сигарету и зашёл в баню, не заметив бледность на моём лице, когда понял, что это я дал когти зекам, чтоб те подключились. А ведь это было запрещено делать.

Дня три здорово переживал, ожидая, когда меня вызовут на разборки в Управление, где шли разбирательства по данному случаю. Но…, так как всё обошлось без смерти пострадавшей, оно прошло поверхностно и моя роль в этом деле не сплыла. А вот если женщина погибла бы, зеки сдали бы меня. Конечно, мне бы ничего не было, но не хотелось подводить Сашку Девяткова, да и родителей.

Другой случай, но юморной, тоже был связан с баней. Новый электрик Николай Совков из-за своих нескольких отсидок, в 40 лет стал импотентом. И как только пришёл к нам, так сразу же поделился своей бедой с нами. Я то что… — пацан, а остальные прониклись и накидали кучу разных советов. Совок вскоре нашёл одинокую бабёнку из бывших, сошёлся с ней и ещё больше расстроился.

— Парни…, парни…, — плакался он нам на работе, — лежу на ней — ХОЧУ… И член ХОЧЕТ, а не стоит, и она тоже ХОЧЕТ. Мнёт его, а он бесстыже болтается. Что делать? Прямо не знаю…..

И вот раз пошли мы в баню, там давно надо было поменять провод на столбе, идущий в котельную, питавшую горячей водой саму баню и прачечную при бане. Пришли мы туда втроём уже под самый конец рабочего дня, когда на окрестности опустилась вечерняя темнота. Работы там было минут на тридцать. Я растягивал новый провод, который принесли с собой, а Совкова Девятков послал на столб. Развернул небольшую бухту провода. Один конец привязал к столбу, а за второй конец тянул, чтобы распрямить его и не сразу обратил внимание на придушенный смех Девяткова. А там оказывается, разворачивалось смешное событие.

Совков залез на самый верх столба и вместо того чтобы откусить старый провод, замер на самой высоте. Окна в женское отделение снизу наполовину были закрашены белой краской и с земли бесполезно было подглядывать, даже если очень захочется. А вот со столба, через верхние прозрачные края было всё отлично видно и Совков вперился туда горящим взглядом, а снизу Сашка сдавленно смеялся и тихо окликивал того: — Ну, что…!? У тебя там хоть что-то шевелиться или нет?

— Да не знаю… Вроде бы да и вроде бы нет…

— Ну, сиди ещё там. Вдруг поднимется…, — и заливался тихим смехом.

Через пять минут, навеселившись вдоволь, Девятков скомандовал: — Всё, хорош. Раз не встаёт, обрезай провод и делаем работу…

Работа, рассчитанная на тридцать минут, заняла у нас час. Совков больше пялился в окна, чем работал, но в конце концов, завершив работу, нехотя слез вниз здорово разочарованный. Так у него ничего и не зашевелилось.

Зашли к директорше бани доложили о том, что всё порядке и когда уже собрались выходить, внезапно потух свет и все помещения бани погрузились в кромешную темноту. Если из мужского отделения доносился приглушенный смех и весёлые вопросы — Когда будет свет? То из женского неслись недовольные взвизги и раздражённые вопросы в темноту. Причина оказалась совершенно банальной. В женской парилке, с лампочки слетел защитный стеклянный кожух и одна из парильщиц чересчур сильно плеснула на камни водой и несколько брызг попали на незащищённую и раскалённую лампочку. Та лопнула, и автомат на щитке отключил свет. Надо теперь кому-то из нас пройти в парилку, выкрутить оставшийся в патроне цоколь лампочки и вкрутить новую.

— Кто пойдёт..? — Сдавлено хихикнул Девятков и тут же распорядился в темноте, — Совков пойдёшь ты. Тебе больше всех это надо…

Там делов для Совкова было минут на пять. Три минуты в темноте пройти в парилку и две выкрутить пассатижами цоколь разбитой лампочки и вкрутить новую. Совков справился за это время и громко крикнул из парилки — Готово. А Сашка Девятков, не подумав, что тому ещё надо возвращаться обратно в темноте, взял и включил автомат. Ох и ржала потом вся баня. А мы ещё несколько дней подкалывали Совкова.

— …А чё!? Я чувствовал, что в парилке бабы есть, но ведь темно и ничего не видно, поэтому молчали. А тут свет включается и их трое. И как завизжат, а одна из них веником меня давай хлестать. Выскакиваю из парилки и прямо на молодых девок. Я остановился, соображая куда бежать, а те ещё пуще завизжали и одна в меня полным тазиком воды. Рванулся бежать, поскользнулся, упал… Да ещё на себя тазик с горячей водой опрокинул. Вскочил, опять поскользнулся… Грохнулся и на корячках выскакиваю в раздевалку. Слава богу, там взрослые бабы были и там всё обошлось. Вам то смешно было, а мне нужно мокрым пройти ещё шесть километров до Колвинца. Хорошо погода была мягкая, но всё равно, когда пришёл и доложил дежурному офицеру о прибытии, весь верх одежды был обледеневший….

В феврале меня вызвали в военкомат, опять на медицинскую комиссию, но после неё мне предложили взять отсрочку на полгода, для того чтобы сделать новую попытку поступить в военное училище. Мигом прикинул все плюсы и дал согласие. Такое же предложение поступило и Сергею Бабаскину и тот тоже согласился. Теперь, помимо всего, я плотненько занимался с учебниками, готовясь поступить. А в середине марта, снова поехал в Пермь на мандатную комиссию. Благополучно прошёл её, но вечером не отправился на вокзал, а переночевал на аэропорту. Рано утром прыгнул на автобус и поехал в университет. Адрес, где жила в общежитие Валя знал — Букирева 16 и в половине восьмого занял удобную позицию недалеко от выхода из общаги и стал ждать. Двери общаги постоянно хлопали, оттуда выбегали стайки студенток, неторопливо выплывали парни, а я терпеливо ждал только одну, которую продолжал любить и вскоре был вознаграждён. Сердце сладко ёкнуло, когда из дверей выпорхнула Валя, поежилась от холодного воздуха под накинутом на плечи пальтишком и целеустремлённо, скорым шагом двинулась в сторону учебных корпусов. А я за ней, сзади в метрах десяти. Она спешила, а я не собирался к ней подходить, заговаривать и ставить её в неловкое положение, когда после нескольких удивлённых вопросов, надо тужиться и искать общую тему. Мне было достаточно пройти за ней эти триста метров, посмотреть на неё, пожалеть, что так быстро она дошла до учебного корпуса и скрылась там. Мне и так было хорошо от этого мимолётного мгновения, когда несколько минут был рядом с ней.

После этого сразу вернулся на аэропорт и улетел в Ныроб.

Весна пролетела быстро, в конце апреля к нам пришёл ещё один электрик — Витька Миллер. Он дембельнулся из армии, где служил в ВДВ. Быстро скорешился с Девятковым, оба купили по мотоциклу «Ковровец» и теперь вечерами гоняли на мотиках по Ныробским окрестностям. Я тоже, когда уставал от учебников, прыгал на велик и катался на нём, но больше по лесным тропинкам.

В это время Управлением было закуплено большое количество люминесцентных ламп, установили высокие, современные железные столбы и в течении одного месяца мы сумели осветить более яркими лампами две улицы городка и я гордился, когда шёл по ярко освещённой улице, где была и часть моего труда.

В конце мая я пошёл по вызову в интернат. В одной из комнат, где проживали девчонки на втором этаже, нужно было заменить розетку. Вежливо постучал в дверь и был приятно удивлён, мне открыла Света Ягодкина. Она после Лопача вместе с родителями проживала на Вижае. А там только восьмилетка. И когда я учился в десятом классе, она пришла в девятый в нашу школу. Пока учился, видел её в школе чуть ли не каждый день, общались по дружески. А после школы, когда стал работать, сталкивался с ней уже очень редко. И вот она когда открыла дверь, то я был здорово удивлён, тем какая она стала взрослой и красивой девушкой.

— О, Боря, здорово. Ты что ли пришёл розетку делать?

— Я…, я, Света, — она была одета в лёгонький и простенький халатик, который только подчёркивал её стройную фигуру и уже сформировавшуюся высокую грудь, — давай показывай, где розетка?

— Не одна, а целых две. Смотри, — Света подвела меня к своей кровати, отодвинула её и показала вывалившуюся из гнезда розетку, а потом ещё одну, — и вот эту.

— Ну, эту нужно менять. У меня как раз есть на замену.

Немного поболтав о том, о сём, Света бухнулась на кровать: — Ладно, не буду тебя отвлекать, да и мне к экзаменам надо готовиться, — легла боком и уткнулась в учебник. Чёрт побери, какая красивая стала… И раньше она была хорошенькой, но тогда она была просто девочкой, а сейчас такая деваха! Любо дорого посмотреть. Я чуть присел и стал возиться с розеткой. Вроде бы, когда она легла, то поправила на себе халатик. Но с той позиции, в какой я теперь был, мне было видно больше, чем дозволялось. Особенно красивая грудь. Света потянулась, устраивая перед собой поудобнее учебник и сердце сладко заныло. Декольте халатика распахнулось ещё больше и я мог видеть практически всю грудь. Блин! У меня из рук громко выпала на пол отвёртка, на что Света отреагировала и быстренько, опередив меня, протянула руку за отвёрткой и сердце дало новый сбой от соблазнительно и упруго ворохнувшейся груди: — Держи, — и протянула мне инструмент, а я неосторожно и вызывающе громко сглотнул слюну и покраснел. А Света, не обратив внимание на моё смущение, снова уткнулась в учебник, не замечая, что поднимая и подавая мне отвёртку, халатик сзади задрался и теперь я прекрасно разглядывал упругий, девичий задок, плотненько обтянутый аккуратными плавочками. А уж ножки, чёрт побери…

Я тогда очень долго возился с розетками, а потом целую неделю был под впечатлением от Ягодкиной. Она даже затмила в какой-то степени образ такой уже далёкой в прямом смысле слова Вали и я стал искать встречи с ней. Мне удалось несколько раз плотно пообщаться с ней, но она видела во мне только друга детства, а в другой ипостаси я её не интересовал, что меня быстро остудило. Но тот день я ярко помню до сих пор.

И вот наступил момент, когда надо ехать поступать в училище. В этот раз мне досталось Омское общевойсковое. Прилетел туда на самолёте и прежде чем идти в училище, погулял пару часиков по городу. Очень мне понравился — красивый, зелёный и с большой рекой Иртыш, вдоль берега которой были живописно раскинуты городские кварталы. Прибыл на КПП училища, где мне рассказали, как добраться до учебного центра, где и располагался лагерь абитуры. И под вечер туда прибыл. Всё было, как и год назад. Палаточный лагерь, большой конкурс, медицинская комиссия и сдача физо, где опять ничего не мог показать, кроме как подтягивание и также позорно сдох на кроссе.

Экзамены на своё удивление сдал и неплохо. Не зря, оказывается, сидел над учебниками, но… — всё равно не прошёл по конкурсу. А когда пришёл в строевую часть для выписки, мне сказали погодить, типа — завтра с такими, как я будут определяться и сделают интересное предложение.

— Хммм…, посмотрим.

После завтрака, тех кто не прошёл по конкурсу, собрали в летнем клубе и к трибуне вышел подполковник. Минуты три, сочувственным голосом, выражал сожаление по поводу не прохождения нами по конкурсу в Омское общевойсковое. Потом сделал интригующую паузу: — Но…, — и поднял значительно вверх указательный палец, — из всего есть выход и вы тоже, несмотря что не прошли по конкурсу, можете стать курсантами.

— У нас есть к вам предложение от других училищ, где с набором как раз не всё в порядке и вы можете поехать туда и на основании полученных тут оценок, поступить в училище без экзаменов. Сейчас прочитаю вам список училищ, а вы сами выберете в какое хотите.

Подпол помахал в воздухе несколькими листочками и стал читать перед воодушевившимися абитуриентами. Но по мере читки небольшого списка воодушевление быстро пропало. Училища были в основном с техническим уклоном и даже одно военно-строительное, а сидевшие в зале абитуриенты, мечтали быть командирами, а не технарями.

— Так, — подполковник закончил читать и посмотрел в зал, где царило уныние, — список я вам зачитал. Сейчас подходите вот к этому столу и докладываете мне, в какое училище желаете направиться. Вам будут выписаны предписание, выписка из оценочного листа сдачи экзаменов здесь и проездные документы к месту расположения училища.

Единственно, что меня мигом заинтересовало это Красноярское радиотехническое училище войск ПВО.

— Вот туда пойду, там Лёвка Киндеркнехт уже год учится, хоть кто-то знакомый будет.

Из пары сотен не сдавших, списком соблазнилось человек двадцать. Из них, пятеро решили тоже ехать в Красноярск.

— Молодцы…, — похвалил нас подполковник, — правильное решение сделали. Хорошую специальность получите, да и интересно в современной ПВО служить. Космическая разведка…., — с некой долей зависти закончил он.

Нам оперативно выписали документы и через три часа мы уже ехали в сторону Дальнего востока.

Через полтора суток неспешного движения пассажирского поезда высадились на перрон Красноярска и на троллейбусе поехали в училище. Где-то посередине длинного маршрута в троллейбус зашёл подполковник с эмблемами войск ПВО и мы во все глаза рассматривали его. А ещё через остановку в троллейбус ввалились трое пьянущих и расхристанных курсантов того же училища. Я думал, что увидев подполковника, они постараются смыться из транспорта или же, хотя бы вести себя смирно, не давая ни единого повода подумать подполковнику о их нетрезвом состоянии. Но не тут-то было. Курсанты даже нехорошо обрадовались, увидев подполковника, пробились через весь салон к нему и началось. Посыпались в адрес старшего офицера матерные слова, обвинения общего характера, да на весь салон, где многочисленные пассажиры с удивлением наблюдали совсем не типичную ситуацию. Подполковник терпел, скрипел зубами, но молча и спокойно выслушивал весь бред пьяных курсантов. Был он физически крепкий и мог запросто хорошо навалять слабо стоящих на ногах хулиганам в военной форме. Но…, ничего не предпринял, наверно посчитав — не гоже устраивать в троллейбусе на потеху гражданским побоище между военными. Может быть, всё-таки до потасовки и дошло бы, но вскоре троллейбус подкатил к нужной остановке, где мы все и слезли. Курсанты сразу слиняли, испарившись в сторону дальнего забора, а подполковник зло и многообещающе сплюнув, пошёл в сторону КПП. А мы за ним, в недоумении глядя в спину офицера и обсуждая увиденное. Если тут такая дисциплина, то вообще стоит ли нам поступать туда? Но я их успокоил: — Сейчас найду одноклассника, он тут уже год служит и всё разузнаем…

Уже на КПП попросил найти курсанта Киндеркнехт и сказать, что брат приехал. Брата, конечно, приврал, чтоб вернее было. И пока мы оформлялись, потом стояли около плаца, ожидая машину в учебный центр училища, разочарованно наблюдая за занятием по строевой подготовкой с оружием. Чёрт, да у них даже автоматов нет. Занимаются с карабинами. И в мою копилку упал очередной минус этому училищу. А тут появился и Лёвка.

— Боря, здорово. А я думаю, какой брат!? — Мы обнялись.

— Да это так, чтоб быстрее… Слушай, расскажи об училище, приехали вот по недобору. Но, честно говоря, оказались свидетелями некоторых моментов, — быстренько рассказал об инциденте в троллейбусе, кивнул в сторону плаца и карабинов, — поясни. Может надо соскочить….!?

— Ха…, наверно и про космическую разведку вам красиво сказали…!? Не советую, Боря. Я то уже год отслужил и мне некуда деваться, но если бы знал, как ты сейчас, лучше бы в другое училище поступал. Но, смотри сам…., — тут же открестился товарищ, — может быть тебе и понравиться.

В это время подкатил автомобиль и оттуда высунулся старший машины: — Вас что ли забирать в лагерь?

Мы быстренько погрузились в кузов и через сорок минут езды спрыгнули на землю в расположение типичного палаточного лагеря. Быстро провели к руководству.

— Хорошо, — довольно прогудел майор, записывая нас в список, — что-то у нас уже набирается. Всё-таки завтра чисто формально проведём все четыре экзамена и уже вечером проведём вас приказом, в пока идите устраивайтесь. — Вызвал щуплого курсанта и тот нас отвёл к остальной прибывшей абитуре, таких же как мы, не прошедших конкурса в других училищах. Мне не нравилось тут всё и я уже сожалел, что согласился. Ночь проспал неспокойно, не зная какое принять решение. С одной стороны не хотелось опять возвращаться домой в статусе неудачника, с другой стороны — ну… не лежала у меня душа к ПВО. И уже к утру принял твёрдое решение — откажусь, но грамотно.

Первым экзаменом была физика — неуд. Потом математика — тоже два.

— У тебя, товарищ абитуриент, по математике в Омске четвёрка стоит, а тут чего? — Поглядев мой оценочный лист, задал вопрос председатель экзаменационной комиссии.

— Задание трудное попалось. Не справился, — с моей стороны прозвучало бодро.

Седовласый подполковник посмотрел из-под руки на меня, как бы соглашаясь: — Что ж и такое бывает. Иди следующий сдавай.

Но и следующий завалил точно также, хотя чувствовал себя неуютно. Мог сдать, но целенаправленно завалил и снова стоял перед председателем: — Но я же вижу по тебе — не дурак ты. В чём дело?

Четвёртый экзамен после обеда я точно также завалил и уже стоял не перед подполковником, а перед столом всей экзаменационной комиссии. Комиссия пошушукалась между собой, после чего воззрилась на меня и слово взял председатель комиссии.

— Товарищ Цеханович, вы хотите стать офицером?

— Так точно, товарищ подполковник, мечтаю, — а сам про себя ехидно усмехнулся, но с четырьмя двойками вы меня хрен возьмёте, особенно по физике. Но тут же был жестоко разочарован.

— Ну и лады, — облегчённо вздохнул подполковник, — основываясь на вашем оценочном листе, сдачи экзаменов в Омское общевойсковое училище, вы принимаетесь в Красноярское радиотехническое училище. Поздравляю вас, товарищ Цеханович, — и, привстав со своего места, протянул руку.

Такого простенького хода я совсем не ожидал, растерялся на мгновение и машинально пожал руку подполковника, а когда ко мне потянулись руки членов комиссии, мигом опомнился.

— Товарищ подполковник, я несколько другое имел ввиду, говоря о том, что хочу быть офицером. Тут у меня ничего не получиться…, — и с ходу рассказал об инциденте в троллейбусе, — если у вас тут так, то я не хочу.

— Так…, Цеханович…, нельзя судить об огромном коллективе училища по единичному случаю. Данные курсанты сидят уже на гауптвахте и по ним будет вынесено суровое решение. А мы каждый год выпускаем из стен училища сотни достойных молодых офицеров. Так что не унывайте.

— Товарищ подполковник, я всю ночь сегодня думал и принял твёрдое решение. Я не хочу поступать в ваше училище и поэтому специально завалил все экзамены. Осенью уйду в армию и уже из армии буду поступать в нормальное училище. Я не хочу быть офицером ПВО, сидеть на отдалённой точке и месяцами пялить глаза в экран локатора. Я человек действия, а у вас тут карабины, а не автоматы, — совсем не логично закончил своё категорическое выступление.

Подполковник с досадой посмотрел на меня, потом на членов комиссии и ему на помощь пришёл другой подполковник и попытался надавить на меня: — Товарищ Цеханович, раз вы так ставите вопрос, то подумайте о будущем. В предписании, которое мы вам сейчас выдадим, будет написана причина вашего возвращения в военкомат — Необоснованный отказ от поступления в училище после успешной сдачи экзаменов и ещё там припишем, чтобы по призыву в армию вас откомандировали в войска ПВО, чтобы вы лучше узнали какова там служба. Уверен, что после этого вы из армии захотите поступить именно в наше училище, но год будет уже упущен. Я уж не говорю, что за добровольный отказ от поступления в училище с вас вычтут деньги за проезд сюда и обратно. Так что хотя бы с минуту подумайте, что уже завтра вы будете курсантом, а не через год.

Да…, заманчиво. Если бы больше знал о войсках ПВО!? Наверняка бы согласился. Да и хотелось в отпуск приехать уже в курсантских погонах и в форме встретиться с Валей. Тогда бы я был наравне с теми городскими парнями, которые окружали её в университете. Но с другой стороны — сердцу ведь не прикажешь. Ну…, хочу я быть пехотным офицером, где всё ясно и понятно, а не кидаться в неизвестность. Да и угрозы подполковника о записи в предписание не напугали. У меня было предписание в Омское училище, где и написано — Не прошёл по конкурсу.

Поэтому и ответил твёрдо — Нет. И вечером уже лежал на боковой полке плацкартного вагона, ни о чём не жалея, и с увлечением читал фантастический роман, купленный на вокзале. А обещание своё они выполнили и сделали соответствующую запись в предписание. А мне то что!? В военкомат сдал предписание из Омского общевойскового.

Лёвка Киндеркнехт через два года закончил училище и выпустился лейтенантом. И как мне рассказывали, попал в космическую разведку и попал на полгода на точку. На Таймыр. В тундру. На точке локатор, двенадцать солдат и он — молоденький лейтенант. И на сто километров ни хрена ничего, кроме тундры нету. Потом, через какое-то время, как рассказывали здорово повезло и попал в Эфиопию на границу с Сомали. Тоже точка, заграничная, но в непроходимых джунглях, локаторная установка пятнадцать солдат и он, уже старший лейтенант. Сначала было спокойно, но потом началась очередная война между Эфиопией и Сомали. И его точку осадил взвод сомалийских солдат. Неделю они ещё оборонялись, потом получили по связи приказ взорвать локатор и пробиваться на советскую военную базу. Локатор взорвали, расхерачили в драбадан взвод сомалийских солдат и по джунглям через неделю без потерь вышли на нашу базу. Лёвка был представлен к ордену Красной Звезды. Та что, не только пехота воевала. Но это будет гораздо позже, а сейчас я вновь нарисовался перед разочарованными родителями. Пришлось испить горькую чашу поражения и разделить с родителями огорчение. Но как это не странно и Сергей Бабаскин тоже не сумел поступить в Пермское авиационно-техническое. Мама с отцом махнули на меня рукой и, на оставшиеся до армии четыре месяца, я был предоставлен самому себе. Давая возможность последние месяцы, так сказать детства, провести как я хочу.

Последние два года я с братом был в ссоре. Уж не помню по какой причине, но не разговаривали, не общались и как мама не старалась нас помирить, ничего не получалось. А тут, после приезда, сижу за столом и кушаю, и брат суетится на кухне, искоса поглядывая в мою сторону и крутя в руках самодельный самопал. На деревянную пистолетную рукоятку изолентой был прикручен охотничий патрон 16 калибра и деревянный поршень, как раз по диаметру патрона. И вот он ходит, чего-то бормочет себе под нос, пытаясь как-то всё это совместить. Я мимолётно и скрывая заинтересованность, поглядываю в его сторону, а тот явно старается привлечь моё внимание. И наконец-то я разродился вопросом: — Чего это у тебя?

Мишка с готовностью протянул мне самопал: — Да вот видел у старших пацанов, стреляет капсюлями и хорошо стреляет. Книгу наполовину пробивает…

Ни фига себе! Я с таким ещё не сталкивался: — И чё за проблемы?

— Да вот я видел это в их руках, вроде бы собрал, а как всё это вместе — не знаю…

— Хм…, да тут всё просто. Тащи сюда ножик, — брат мигом подал мне острый хлебный нож, — вот тут подрезать и сделать уступ, чтобы он цеплялся за край рукоятки. А сюда, с двух сторон, сильную резинку поставить. Она у меня есть, сейчас приделаем. Так… а здесь у тебя гвоздик слишком длинный. Его надо забить поглубже, чтобы пространство между поршнем и капсюлем было как можно меньше. Чем меньше, тем сильнее давление газов и дальше полетит пуля. То есть капсюль.

Полчаса возни и мы вышли во двор. Первый выстрел был пробный. Грохнуло хорошо и капсюль, сверкнув в воздухе золотистым росчерком, исчез в огороде соседей.

— Уууу… нормально. Тащи общую тетрадь. Там у меня осталась от подготовки к экзаменам.

Брат шустро притащил тетрадь, выставили её под забором и стрельнули. Ничего себе, почти пробило. Потом я залез в охотничьи припасы, взял горсть капсюлей и мы пошли стрелять в лес.

Так мы снова сошлись с братом и оставшиеся дни конца июля болтались по лесам и даже один раз добрались на велике до пионерского лагеря. Как раз была пересменка, никого кроме обслуживающего персонала не было и мы хорошо покупались в бассейне. Только собрались уходить оттуда, как подъехал автобус КАВЗ, из которого вылез Сергей Бабаскин с родителями и ещё несколько работников Управления, тоже приехавшие покупаться. Мигом договорился с отцом Серёги, что обратно они нас заберут и остались купаться. Хорошо провели время, вдоволь накупались и если бы не автобус, ох как долго бы мы добирались до дома, так устали.

В начале августа на каникулы приехали наши студенты, в том числе и Валя. И так сложилось, что первые несколько дней мы гуляли компанией одноклассников — я, Таня Сукманова, Сашка Васкецов, Валя, Наталья Фещенко. Ходили купаться на Колву, вечером на танцы в Ныробский сквер и договорились в выходные сплавиться с ночевой по Колве. Распределили, кто и что берёт. Отношения между мной и Валей были ровные, как у друзей, каких либо планов в отношении неё я не строил, но очень обрадовался возможности провести увлекательное путешествие с ночевой рядом с ней. Серёга Бабаскин договорился насчёт машины, которая забросит нас до Кикуса, откуда мы будем сплавляться. Часа за два до машины я зашёл к Сергею и в ходе общения, товарищ немного помялся и виноватым голосом сообщил: — Боря, ты сам решай, как поступишь, но Валя Носова сказала, что она бы не хотела, чтобы ты с нами ехал на сплав…

Даааа…, это был удар ниже пояса. Очень обидный удар по всему — по самолюбию, по моим чувствам…, да и вообще… Я минут пять ничего не мог сказать, так был этим оглушён. Обидно…, даже не передать как. Был просто раздавлен.

Помолчал и через силу сказал: — Ну… раз не хочет, значит я не пойду, — и ушёл. Пришёл домой и завалился на диван, повернувшись лицом к спинке. Ничего не хотел. Мама подошла.

— Чего валяешься? Ведь собрался и пора идти на машину…

— Я никуда не еду.

— Отменилось что ли у вас?

— Нет, но я не еду.

— Ты же хотел, и Валя твоя там будет…

— Вот Валя и не хочет, чтобы я ехал вместе с ними. Всё, мам, дай полежу один…, — мама тяжко вздохнула и ушла из комнаты.

Сплавились они хорошо и весело, а я больше не стремился к встрече с Валей, хотя она была в Ныробе ещё больше двадцати дней. Чего бередить себя.

Мама с братом через несколько дней уехали в туристическую поездку по югам с группой Ныробских школьников, а мы с отцом остались на хозяйстве. Отец всё время был на работе и, пользуясь отсутствием жены, ударился во все тяжкие. А тут подошло открытие охотничьего сезона, к которому я был готов. Старенькое ружьё вычищено, патроны переснаряжены. Причём в один патрон снарядил единственную пулю жакан на случай встречи с медведем и его агрессивного поведения. А остальные патроны на половину с картечью и мелкой дробью.

Рано утром, 18 августа, вскинул на плечи небольшой вещмешок, где было несколько кусков хлеба, банка тушёнки, соль и двинулся в лес. Погода стояла отличная — солнце, чистое небо обещало тихую и тёплую погоду. За час бодро прошагал шесть километров, при этом обогнул Колвинец, оставив его по левую сторону, через засеянные овсом поля вышел к полу заросшей просеке, по середине которой шла натоптанная тропа. Ныряя из лога в лог прошёл километра четыре и уткнулся в неширокую речку. Пока шёл, то справа, то слева, иной раз недалеко слышались выстрелы охотников, дорвавшихся до долгожданной чисто мужской забавы. Но я себя к ним не причислял, выскочит что-то на меня — стрельну… А так, решил прогуляться в тайгу и к темноте вернуться домой. По мелкой речке прошёлся немного вбок и вышел на противоположный берег и пошёл по уже еле заметной тропе, которая вскоре исчезла и я даже не заметил когда. Прикинул время, что ещё пару часиков можно пройти вперёд, а потом возвращаться и двинулся дальше. Километра полтора шёл бывшим лесоповалом. Он был старым, весь зарос и было тяжело пробираться. Потом вышел к нетронутому лесу, стало легче, а пройдя по нему несколько километров и, уже решив поворачивать обратно, неожиданно вышел к десятой Лопачёвской плотине. Ого-го…, несказанно удивившись. Да тут до Лопача два километра и уверенно двинул по хорошо сохранившейся дороге. И через двадцать минут вышел на окраину заброшенного посёлка. Я хорошо знал правила поведения в тайге, прекрасно знал, что самый опасный зверь в тайге — это человек. Поэтому затаился, прежде чем двинуться в мёртвый посёлок и внимательно осмотрел ближайшую окраину. Никого. Несмотря на безлюдность, решил скрытно двигаться к своему дому верхней улицей, откуда я могу контролировать весь посёлок, потому что кажущая безлюдность, могла быть лишь ошибочной иллюзией. Сторожась, дойдя до клуба, скользнул в него и уже из-за края выбитого окна, снова осмотрел центральную часть посёлка через свой театральный бинокль. Хоть он и был четырёхкратный, но помог мне обнаружить и хорошо разглядеть людей, сидевших в укромном месте у костерка. Я облегчённо вздохнул, потому что это были не беглые зеки или другие гражданские, а вооружённые солдаты опер точки, задача которых контролировать в сезон побегов вот такие заброшенные посёлки и их окрестности. Их было трое. Ну и пусть себе службу несут, а им показываться не буду. Да и раз тут солдаты, то зеков явно нету. Стараясь быть незаметным, прошёл всю верхнюю улицу, спустился вниз, пригибаясь перебежал открытое пространство перед ещё крепким мостом и после него свернул влево и через три минуты заходил во двор нашего дома. Посёлок был закрыт уже два года, но природа быстро взяло своё. Двор густо зарос высокой травой и вылезло даже пару кустиков у крыльца, на огороде во множестве молоденькие осинки и берёзки. Побродил по комнатам, спустился к речке и посидел там у нашей плотинки. Она ещё была, но явно следующего половодья не переживёт. Вернулся обратно во двор и из щепок соорудил бездымный костерок, где подогрел вскрытую банку тушёнки и с большим удовольствием умял её. Больше тут было делать нечего. Прошёл к школе и попытался вскрыть в нашем классе пол, куда мы через щель кидали чуть ли не каждый день оставшуюся мелочь после покупки пирожков на большой перемене. Но пол был ещё крепкий и через пару минут бросил это занятие. Опять верхней улицей прошёл до клуба и оттуда понаблюдал за солдатами и не зря. Один из них явно готовился к выходу на обход. На плече у него висел автомат стволом вниз и он, стоя курил, разговаривая с сослуживцами. Дорога, по которой он мог пройти, на мой взгляд была только одна и мне нужно будет его опередить, чтобы потом, не теряя время, сидеть пережидая, когда он пойдёт обратно. Тихо и пригибаясь, побежал по верхней улице, вдоль забора заброшенной Зоны спустился вниз, свернул вправо и выскочил на дорогу к десятой плотине. Всё рассчитал точно и когда у десятой плотины вброд перешёл речку, то только тогда сзади увидел вышедшего к реке солдата. До него было метров двести и я победно заулюлюкал, азартно бабахнул в воздух и нырнул в лес. Я не боялся заблудиться, зрительная память у меня была отличной и обратный путь прошёл безошибочно. Единственно, что меня мучило — хорошо прогулялся по тайге и очень хотел кушать. И так сильно, что когда вышел на овсяное поле у Колвинца, напихал оба кармана колосками овса и шёл оставшиеся шесть километров до дома и лущил овёс, ярко представляя, как сейчас приду домой, наложу полную тарелку борща и всю её съем. Домой пришёл уже в темноте, в одиннадцать часов вечера. Отца не было и я в предвкушение трапезы разогрел борщ на плитке, набодяжил полную тарелку, а сумел съесть только половину. Да, ещё когда снял резиновые сапоги, а ноги у меня были в шерстяных носках, то очень удивился. Пятки шерстяным носком прямо были отполированы и чуть ли не блестели. Спал потом «без задних ног». Уже потом, заменяя выключатель у дежурного по Управлению, поглядел на карту, висевшую на стене и промерял по ней расстояние. Оказывается, я прошёл в общей сложности почти сорок километров по тайге. Приличная нагрузка даже для молодого организма. Но я сделал это, гордился и до сих пор ярко вспоминаю тот поход.

Через неделю мы с Витькой Миллер пошли на узел связи, надо было там немного поработать по нашей линии. По пути встретили брата Натальи Фещенко Василия, который недавно вернулся из армии, где служил три года в ВМФ. Остановились поболтать. Я то в основном молчал, давая возможность им обсудить свои дела, но в одном месте не выдержал и влез в их разговор, который приобретал уже общий характер и невольно прервал многословное рассуждение Василия Фещенко. Он дал мне возможность высказаться, а потом веско заявил: — Боря, ты нормальный пацан, но когда отслужишь в армии, тогда ты сможешь влезать в разговор взрослых. А пока помолчи…

Я вынужден был прикусить язык и даже не обиделся на отповедь старшего товарища, понимая его правоту. В то время служба в армии являлась важным периодом в жизни любого молодого человека. До армии ты ещё пацан, мнение которого в основном не учитывалось и считалось не зрелым. Но после армии — школы жизни, как считалось в советском обществе, ты уже считался взрослым мужиком. А если ты не служил в армии, то вообще считался неполноценным и больным. Даже девчонки сторонились таких парней, считая, что от такого могут родиться больные дети. Это не распространялось на парней, которые после школы поступали в институты и университеты и отношение к ним были нормальные. Тем более что около 20 % окончивших высшие гражданские учебные заведения призывали в армию на срочную службу и служили там вместо двух лет, один год. Но я тогда, хоть и понимал правоту более старшего товарища, был очень уязвлён и ещё больше и быстрее хотел уйти в армию и стать полноценным мужиком.

Тем временем мама и брат вскоре благополучно вернулись из своего южного турне, а я стал готовиться к увольнению из ЖКХ. Так уж получилось, что Витька Миллер уехал на курсы повышения квалификации, Сашка Девятков ушёл в отпуск, а тут я собрался увольняться с 9-го сентября. И на работе оставался лишь Сергей Несчастный.

— Боря, ты чего меня бросаешь!? — Возопил Сергей, узнав о моём увольнении, — я же один тут зашьюсь…. Давай хоть до конца сентября поработай…

— Сергей, не могу, — я даже руки для убедительности прижал к груди, — в октябре меня вызовут в военкомат… А если мне сразу скажут — иди в армию… А ведь перед армией хочется хоть немного погулять.

Через три дня уволился, родители к моим расчётным деньгам добавили ещё немного и через пару дней уехал в Москву, где три дня с удовольствием шатался по столице. А затем на десять дней уехал в Кострому к бабушке с дедушкой. И эти дни просто гулял, наслаждаясь вполне вероятно последними днями покоя, когда ты никому не нужен и никому не должен — ни государству, ни армии и ни начальству.

Когда возвращался обратно в поезде, меня просто лихорадило от желания, прямо с вокзала пойти к Вале в университет. Благо вокзал был прямо у университетского городка или наоборот университет рядом с вокзалом. Наплевать на свою гордость и самолюбие — прийти к ней… пусть даже ей может быть и будет неприятно, но хоть несколько часов побыть рядом с ней. Глядеть на неё, слушать её голос, видеть её улыбку и тонуть в её серых глазах….

И вот я вышел из главного входа вокзала, и с высокого крыльца с тоской посмотрел на привокзальную площадь, на тоннель под высокой железнодорожной насыпью, ведшей в сторону такого необходимого мне университетского городка… Пять минут хода и Букирева 16, минут пятнадцать стояния у входа в её общагу и дождаться, когда она выскочит из дверей, спеша на занятие, и подойти к ней. Договориться о встрече после занятий, а потом….

Не пошёл. Поспешно, чтобы не передумать прошёл мимо темнеющего зева тоннеля. И не думал и не мечтал тогда, решительным шагом шуруя тоннеля, что ровно через три года с небольшим, я приду к ней в университет и в течении месяца сумею доказать, что лучше и выше любого парня из её окружения и мы поженимся. А пока сел на 4-й трамвай, доехал до центрального рынка, там пересел в автобус ЛиАЗ и поехал на аэропорт. Через три часа пришёл домой.

В военкомат меня вызвали в середине октября. Ещё раз предложили взять отсрочку на год: — Сейчас подготовишься и на этот раз сдашь экзамены и точно поступишь в училище, — убеждал меня майор Прокофьев. Но я был твёрд как скала.

— Товарищ майор, из армии буду поступать.

И он сдался. Так как парень я был высокий, крепкий, записали меня в ВДВ и повестку выдали на 19 ноября, когда должен был прибыть в военкомат с кружкой и ложкой. Серёге Бабаскину повезло чуть меньше, ему прибыть в военкомат на несколько дней раньше.

Оставшийся месяц провёл в тихой домашней обстановке. Много гулял, валялся на диване с книжкой. Кончалось беззаботное детство и я ценил буквально каждый день, оставшийся до армии.

Тихо и спокойно отгуляли проводы в армию Сергея Бабаскина и теперь очередь за мной.

Екатеринбург

2022 год