Надинька шмыгнула в ванную и торопливо задвинула за собой щеколду. И перевела дыхание.
…Вот что им всем от меня надо, а?.. Словно я виновата в том, что папа умер, и мама умерла, и нам приходится жить в городе, в этой самой квартире, где и без нас народу полно!
Надинька чистила зубы и всхлипывала – так жалко стало себя и Агашу. Та всё-таки победила, Надинька осталась на дневном отделении, училась, а работала на них обеих Агаша. Хотя заработка всё равно не хватало, потихоньку распродавали папины вещи. Совсем новый костюм Агаша ещё осенью продала, на те деньги купили Надиньке башмаки, боты и ещё что-то. Трудно было привыкнуть к постоянному безденежью, к тому, что в кондитерской в Столешниковом нельзя купить пирожное, даже в стипендию нельзя, а нужно всё до копеечки принести домой и отдать Агаше «на хозяйство». Серёжа присылал переводы, но гордая Надинька отказывалась наотрез – он ей никто, просто добрый товарищ, а она взрослый человек, на будущий год на службу поступит, чего бы там Агаша ни говорила.
Надинька умылась ледяной водой, от которой сразу загорелись щёки, и покосилась на чугунную ванну с облупленными бортами и почерневшим от времени краном. Решено было после Нового года начать каждое утро обливаться холодной водой, но она всё никак не решалась, ругая себя за малодушие.
В дверь постучали, интеллигентно, одним пальцем. Должно быть, Фейга Наумовна встала и тоже собирается на службу.
– Сейчас! – крикнула Надинька.
Поколебалась, вздохнула, решительно стянула халат, забралась в ванну и открыла воду. Ступни обожгло – такая холодная! Надинька стиснула зубы и переключила кран на лейку душа.
Стало так холодно, что помутилось в голове, и показалось, что сознание гаснет и уходит. Отрывисто дыша и держась руками за стену, Надинька повернулась другим боком.
У-у-ух!..
Выключила воду и выпрыгнула из ванны.
Зубы у неё стучали.
Она кое-как обтёрлась, натянула халат и выскочила из ванной.
– Доброе утро, Надинька, – приветливо поздоровалась дородная и красивая Фейга Наумовна. – Что это с вами? Не заболели?
– Я закаляюсь, – пробормотала Надинька и опрометью помчалась к своей двери.
– Батюшки-светы! – всплеснула руками Агаша, завидев её. – Ты что? Никак мылась?! На улице мороз, куда ты с мокрой головой пойдёшь?!
– Я загадала, – Надинька бросила полотенце, откусила хлеба и глотнула чаю, который уже налила Агаша. – Облилась холодной водой, не сдрейфила. Значит, экзамен сдам!
– Да ты и так сдашь! За книжками с утра до ночи пропадаешь, – накинулась на неё Агаша. – Сядь и поешь как следует, вон картошка горячая!
Теперь они почти всегда ели картошку. Иногда ещё винегрет, если удавалось добыть свёклу. А ещё селёдку, за которой Агаша выстаивала в кооперативе огромные очереди.
Надинька поедала картошку, Агаша стояла над ней с полотенцем и вытирала мокрые волосы.
– Вот начнутся у меня каникулы, – говорила Надинька с набитым ртом, – буду чертежи делать, я уже на кафедре договорилась! Триста рублей обещают! Мы с тобой тогда на рынке купим масла сливочного, муки, яиц и сахару. А ты «Наполеон» испечёшь, помнишь, как раньше?
– Как не помнить. Куда теперь с мокрой головой, вот куда?!
– Ничего вкуснее твоего «Наполеона» нет на свете, – продолжала подлизываться Надинька, у которой после ледяной воды и после того, как она себя преодолела, было деловое, бодрое, уверенное состояние души.
Подумаешь, экзамен! Она его сдаст на «отлично», она все экзамены так сдаёт! А там каникулы, и они с Миррой пойдут во МХАТ! Миркин отец там главный администратор и обещал достать контрамарки на «Вечно живые». Спектакль в прошлом году наделал столько шуму по всей Москве! Его поставил какой-то парень, Олег Ефремов, кажется, вместе со своими сокурсниками, совсем молодыми девчонками и мальчишками, – это называется «Студия молодых актёров» – и премьеру дали во МХАТе! Говорят, после премьеры никто из зрителей не ушёл, а все остались в театре и до утра обсуждали с актёрами постановку, вот какие дела!.. На «Вечно живых» просто так не попасть, но отец Мирре твёрдо пообещал: если они сдадут сессию на «отлично», он их проведёт.
Надинька жила ожиданием такой огромной радости – ещё бы! В театр!..
И работа подвернулась очень кстати, не зря её чертежи ставят в пример всему курсу. Правда, придётся чертить какие-то сложные узлы и соединения, но она справится, и Агаша испечёт «Наполеон»!
А ещё, может быть, приедет Серёжа, и они сходят на каток на Чистые пруды.
Жизнь прекрасна.
О том, как утром Федот-инвалид колотил в дверь и называл её «интелихенция», она старалась не вспоминать.
И ещё у неё была задумка на сегодняшний день. Только о ней не должна знать Агаша!..
Надинька натянула пояс, прицепила чулки – наказанье, а не чулки, то и дело съезжают, идти невозможно! Агаша на растопыренных руках уже держала платье – синее, самое любимое и «везучее», оно на экзаменах всегда приносило удачу.
Надинька нырнула в платье – тонкая шерсть была тёплой, Агаша прошлась горячим утюгом, так приятно!
– Агаша, мы после экзамена собираемся к Мирре. – Надинька одёрнула под платьем рубашку и подтянула ненавистные чулки. – Её мама готовит чайный стол. Ты не волнуйся, пожалуйста.
– Это в котором же часу ты явишься-то? Я до вечера изведусь вся!
Надинька старалась на Агашу не смотреть – знала, что та моментально сообразит, что она всё врёт.
– Не поздно! – горячо уверила Надинька. – Они же тут недалеко живут, на Бронной. Хочешь, я тебе от них позвоню?
– Да я больно этот телефон коммунальный терпеть не могу, – призналась Агаша. – Его бабуся Колпакова прям караулит, как стражник! Сразу трубку – хвать!.. А потом высказывается, что, мол, названивают, от дела её отнимают!
Словно в подтверждение её слов, в коридоре затрезвонил телефон. Они обе прислушались, Надинька даже бросила закручивать в пучок ещё влажные волосы.
– У аппарата! – донёсся голос бабуси Колпаковой. – Кого вам? Говорите, не слышу!
– Прям неймется ей, – Агаша покачала головой. – Вот зачем ты волосы намочила? Морозище такой на улице!..
В дверь стукнули изо всех сил, и бабуся Колпакова провозгласила:
– Надежду к аппарату! Оглохли, что ль?! Я кавалертам вашим отвечать не нанималась!
Надинька бросилась вон из комнаты и схватила трубку, лежащую на столике рядом с телефоном:
– Я слушаю!
– Надинька? – произнёс совсем рядом Серёжин голос. – Ещё не ушла? Как я рад, что дозвонился!
Надинька от неожиданности чуть не выронила трубку.
– Ишь, зашлась вся, – прокомментировала бабуся Колпакова.
Она стояла рядом, как истукан, слушала каждое слово. Надинька отвернулась от неё.
– Серёжка! Вот неожиданность!
– У тебя сегодня последний экзамен! Я звоню пожелать тебе удачи! Я уверен, ты сдашь на «отлично»!
– Спасибо, Серёжа!
– На каникулах постараюсь вырваться в Москву, но твёрдо обещать не могу, здесь, в Ленинграде, очень много работы. Я отправил тебе перевод, но он вернулся обратно.
– Серёжа, я сто раз тебя просила не присылать мне денег. Нам всего хватает.
Бабуся Колпакова всплеснула руками и закатила глаза.
– Лучше расскажи мне, как твоя работа!
Надинькин собеседник словно немного заколебался.
– Иногда буксуем, – через секунду сказал он, – а так работаем бешеными темпами.
– Ты на заводе сейчас?
– В данную минуту нет, ещё дома.
Надинька покосилась на бабусю Колпакову, которая и не думала уходить.
– А где ты живёшь?
– Рядом с заводом, – быстро ответил Серёжа. – Ты не беспокойся обо мне.
– Я и не беспокоюсь, – фальшиво сказала Надинька.
И они оба замолчали.
– Вот что, Надя, – заговорил наконец Серёжа. – Я приеду, и нам нужно будет поговорить. Я многое должен тебе сказать.
– Что сказать? – тут же спросила Надинька.
– Не по телефону! По телефону о таком нельзя говорить!
– О каком?..
– Заканчивайте разговор, – приказала невидимая телефонистка механическим голосом. – Время!
– Удачи тебе! – закричал Серёжа изо всех сил. – Я позвоню!
Надинька ещё подержала трубку, а потом осторожно опустила на рычаги. Междугородняя прозвонила «отбой».
– Вот так звонют, звонют, – проговорила бабуся Колпакова, – а потом безотцовщина нарождается.
Надинька посмотрела на неё, словно впервые видела.
– Чего зенки вылупила? Кавалерт в телефон звонит, недалеко до греха!
– Будет болтать-то, – сердито сказала подошедшая Агаша и потянула воспитанницу за собой. – Надинька, тебе пора. Не ровён час, опоздаешь!..
Она подала воспитаннице пальто, проверила шарф, варежки в карманах, поправила беличью шапочку – ещё Любочкину, Любовь Петровны! – и сунула в руки портфельчик.
Когда в дверях квартиры Надинька повернулась спиной, Агаша три раза мелко и незаметно перекрестила её.
– Уж так расстилается, так расстилается, – прокомментировала неугомонная бабуся Колпакова, она так и маячила в коридоре, – как в царские времена крепостная перед барыней.
– А вы не в свои дела не встревайте, – посоветовала Агаша. – Своими занимайтесь. Вон за внучатами смотрите, а за нами не надо, мы сами за собой досмотрим.
– А вот увидишь! – пообещала бабуся. – Принесёт она тебе в подоле! Нам ещё только младенца здесь не хватает! И так всю квартиру барахлом своим захламили, ни пройти ни проехать! И на музыке играют, трудящим людям отдохнуть не дают! Кавалерты в телефон названивают с утра пораньше! А коли у нас спит кто?!
– Никто у нас не спит. – И Агаша под носом у бабуси закрыла свою дверь.
Они с Надинькой занимали две смежные комнаты, самые большие в квартире, и это не давало жильцам покоя, да их и понять можно!.. Одну комнату почти целиком занимал рояль, ещё вместились только Надинькина кушетка и секретер с откидной крышкой, девочка за ним занималась. Во второй комнате мебель из кабинета Павла Егоровича, старинный буфет, книги, книги, даже под Агашиным диваном книги!