Шелл снял руку с моих плеч и засунул ее в нагрудный карман, откуда извлек игральную карту. На пути из кармана в гроб он крутил ее в пальцах, переворачивал снова и снова, и я увидел, что это туз червей. Перед тем как положить карту на атласную материю рубашкой вверх, Шелл щелкнул по ней и сказал: «Браво, Морти». Он выдавил из себя улыбку (хотя я видел на его лице прежде всего печаль — Шелл никогда не плакал), а потом отвернулся.
Я стоял там, томясь, не в силах найти такое место в моем мозгу, где я мог бы вести разговор с мертвецом. У меня за спиной беседа то стихала, то снова набирала силу, и в какой-то момент я услышал чей-то голос:
— А как поживает малыш? — а потом ответ Антония:
— Клянусь Господом, малыш — настоящий гений!
Из другого угла доносился еще чей-то голос:
— Я работаю над трюком, в котором из шляпы буду доставать свинью. Большую свинью. Зайца-то любой может вытащить, а я вытаскиваю свинью размером с таксу.
Ответил ему Салли:
— Да ты и хер-то из ширинки не можешь толком вытащить.
Раздался взрыв смеха, потом разговор принял мрачный оборот, так как перешел на Кони-Айленд и его деградацию.
— Морти сейчас в лучшей форме, чем эта помойка, — сказал Пиви.
Кто-то пересказывал историю кончины Электро.
— Ужасно, — сказала Мардж. — Я там была. У него глаза загорелись, а из ушей дым валил.
— Как у моей бывшей, — сказал человек-собака и завыл.
Я уже собирался повернуться к группе, когда вдруг в глубинах моей памяти что-то шевельнулось. Я сосредоточился на этом воспоминании, и оно расцвело пышным цветом. То были мои последние недели ученичества у Морти. Мы сидели за стойкой у Натана и ели хот-доги. Стояла середина лета и середина недели, небо затянули тучи. Люди толклись у входа, а сам парк был почти пуст. С океана задувал ветерок, и грозил пролиться дождь. Морти, все еще в облачении свами — тюрбан и накидка, — заправил в рот шмат квашеной капусты и вытер салфеткой рот.
— Книги я тебе дал, так? — спросил он.
Он одолжил мне свои индуистские тексты — переводы священных книг: я должен был отыскивать там невразумительные фразы, которые ошеломят ум западного склада.
Я кивнул.
— Тюрбан есть?
Я кивнул.
— Над голосом работаешь? Ну-ка, скажи что-нибудь.
— Пусть танец Шивы огнем горит в твоем сердце, — произнес я с певучей интонацией, коверкая звуки: все как он учил.
— Ты лучший из всех свами, — улыбнулся Морти.
Я рассмеялся.
— Так вот, малыш, последнее, что я тебе скажу. Может, это самое важное.
Морти протянул руку и легонько шлепнул меня по щеке — он так часто делал во время обучения. Поначалу меня выводили из себя эти нарушения моего личного пространства, но со временем я приравнял их к дружескому похлопыванию по спине.
— Надеюсь, — сказал он, — вся эта дребедень тебе поможет, но ты должен пообещать мне одну вещь. Никогда не забывай, кто ты такой. То, чем мы здесь занимаемся, — на самом деле гнусность несусветная. Мы никакие не свами, мы — свами людского воображения, дешевая подделка под свами. Для нас тюрбан — это работа, понимаешь? Всегда помни это.
Морти положил на прилавок три четвертака и спрыгнул со стула. Я встал рядом с ним.
— Спасибо за все, — сказал я.
Он протянул руку и шлепнул меня по щеке — на сей раз сильнее, чем обычно, так что меня даже обожгло.
— Adios, Диего, — сказал он.
Он пошел прочь, и в это время прогремел гром и тут же начался ливень. Я поднял глаза к небу, а когда опустил взгляд, Морти уже не было.
— Спасибо, Морти, — прошептал я, наклонился и легонько погладил Вильму по ее капюшону.
Потом отвернулся от гроба и пошел туда, где человек десять обсуждали некую замысловатую аферу, провернутую Шеллом, когда тот был помоложе. Для нее понадобились двухколесный экипаж, полицейский и красный воздушный шарик, наполненный гелием, но мысли мои путались, и мне никак не удавалось сообразить, как это все работало. Время от времени кто-нибудь из них обращался к Шеллу, который сидел в одиночестве в последнем ряду стульев: «Что ты получил с того дельца — три куска?» или «Быком был Макларен, верно?» Я видел, как он натужно улыбался в ответ и кивал. В другой маленькой группе Антоний потчевал трех женщин историями своих подвигов в бродячем балагане, особенно номером, в котором он грудью останавливал пушечное ядро. Я проскользнул мимо него и сел рядом с Шеллом. Несколько минут мы оба молчали. Наконец я спросил его, давно ли он познакомился с Морти.
— Давно. Когда я был совсем мальчишкой, мой отец то и дело исчезал куда-то на несколько дней. Морти позволял мне приходить и оставаться у него. Я спал на кушетке, а он показывал мне всякие трюки с Вильмой. Иногда он читал мне книгу.
— Он был добрый.
— Они все добрые. — Шелл кивнул на собравшихся.
Время летело, и люди начали уходить. К нам подошел Антоний.
— Босс, — сказал он. — Не возражаешь, если вы поедете домой без меня? А я бы тут еще остался и посидел чуток с Вондой.
— С какой еще Вондой? — поинтересовался Шелл.
— Ну ты же знаешь, — Антоний показал себе за спину большим пальцем, — с каучуковой дамой. Хотим выпить по парочке коктейлей.
— С каучуковой дамой? — переспросил Шелл.
— Слушай, у нее есть подружка, — сказал Антоний. — Давай с нами. Малыша мы можем посадить на поезд, а на вокзале он поймает такси.
— Спасибо, но я пас, — сказал Шелл.
Антоний наклонился еще ближе к Шеллу, и я услышал его шепот:
— Говорят, она шпагоглотательница.
Но Шелл отказался, и вскоре мы с ним попрощались с собравшимися и убыли. Дорога домой была долгая, но он не обмолвился ни словом. Ближе к ночи, когда я уже лежал в кровати и глаза у меня смыкались, из комнаты Шелла через коридор до меня донеслись звуки печальной музыки.
На следующее утро меня разбудил голос Антония.
— Отстань ты от меня!
Я понял: Шелл, видимо, только сейчас сообщил Антонию, что ему предстоит играть матушку Паркс. Я оделся и вышел на кухню.
— Это все твои происки, маленький засранец, — сказал Антоний, когда я появился на кухне.
— Какие происки? — Я тщетно пытался сделать невинное лицо.
— Старушка Паркс, — объяснил он.
— Ты прошел пробы, — сказал Шелл, у которого был такой вид, будто он не спал всю ночь.
— Я слышал, как ты вчера говорил, что я — гений, — сказал я Антонию.
— Беру свои слова назад, — отрезал он, вставая, чтобы налить себе кофе.
— Ну а как там каучуковая дама? — спросил Шелл.
Антоний вылил в кофе сливки и размешал.
— Моя гибкая тростиночка? Я ей рассказал про мои номера, как машины наезжали мне на голову, — и она растаяла.
— Ты истинный романтик, — сказал Шелл.
— Я три часа прождал первого поезда. Всю ночь глаз не сомкнул. Пойду вздремну.
— Я тебя разбужу в час, — предупредил Шелл. — Поедем в Армию спасения — подбирать тебе подходящую одежонку.
— Вы двое мне просто завидуете, — сказал Антоний, уходя с кухни.
— У меня для тебя есть новый грим. Попробуй, — сказал Шелл. — Он светится в темноте.
Из коридора послышался голос Антония:
— Ненавижу изображать мертвецов.
ОТКРЫВАЮТСЯ МНОГИЕ ДВЕРИ
«Нелепица» — это слово, вероятно, вполне подходило для описания жизни Паркса, потому что когда мы прибыли вечером на сеанс, он сообщил нам, что среди его знакомых или родни нет никого, кто мог бы поучаствовать вместе с ним. Круг участников ограничивался только Шеллом, Парксом и мной. Тогда, как и в самом начале, все это дело казалось проще пареной репы. К тому же мысли у меня немного витали в облаках — я надеялся еще разок увидеть Исабель, которую не мог выкинуть из головы с того дня, как увидел ее неделю назад.
Мы нашли магната в той же комнате, куда в первый раз нас препроводил дворецкий. После обычных любезностей Шелл описал правила поведения при вызывании мертвых: глубоко и ритмично дышать — так, чтобы не доводить себя до гипервентиляции; не кричать (это может спугнуть духов); держаться на расстоянии от всевозможных визуальных или физических сущностей, которые могут проявиться (контакт с таковыми может закончиться фатальным исходом); быть внимательным к мертвецам (потакать им); не покидать своего места, если только не будет других указаний. Паркс взволнованно кивал: он явно горел желанием поскорей закончить с формальностями и приступить к главному. Голос его стал выше на октаву-другую, и он, сидя на своем троне, нетерпеливо болтал ногами.
Мы прошли в комнату, которую я и Шелл исследовали в прошлый раз, — маленькая гостиная в восточной части особняка. Она располагалась на уровне земли; в ней были две широкие стеклянные двери, через которые открывался вид на террасу с копиями греческих скульптур и живой изгородью высотой до пояса. Сама комната была вполне уютной, но не такой большой, как нам бы хотелось. Правда, там имелись хорошенький круглый стол из дерева и стропила, на которые можно было набросить шпагат, чтобы заставить левитировать какой-нибудь предмет.
Когда Шелл зажег свечу в середине стола, Паркс, прежде чем мы успели начать, обратился с просьбой:
— Я не знаю, возможно ли это, можно ли это гарантировать, но прошу вас, мистер Шелл, если моя жена попытается… проникнуть сюда, пожалуйста, сделайте все, что в ваших силах, чтобы не допустить этого.
— Я вас понимаю, — сказал Шелл. — Ее смерть пока еще слишком близко от вас.
— Что-то вроде этого.
Шелл кивнул мне, давая знак, что я должен выключить свет. Я так и сделал, а он тем временем стал погружаться в медиумическое состояние. Когда Шелл, так сказать, отключался, зрелище было необыкновенное. Все его тело начинало трястись, и наконец наступало то, что казалось некоей разновидностью трупного окоченения при жизни. Глаза у Шелла закатывались так, что зрачки уходили под нижние веки, рот широко открывался в гримасе. Паркс оцепенел от этого представления, так что я смог зашвырнуть почти невидимую нить (к концу ее для тяжести