Вся лагуна – огнями, чей бег
и Палладьо с Георгием старше…
И Палладьо прекрасного, и…
И Святого Георгия. Будет!
О, лагуна! Твоей наготы
и убранства зрачок не забудет.
Смеркается. На бархат «Флориан»
затягивает… Паоло с Джованни
в забвенье погрузились. Мир и Мир.
К сиренево-туманным фонарям
теснится город. Камень с кружевами,
промытыми лагуной, стал на миг
Вселенною… Высокая вода…
И нечем представлению воздать…
На задворках Венеции дождь.
Каннареджо затоплен по голень.
Не поможет пожизненный дож
нам достичь незавидных покоев.
Там осталась стацьёне, а тут
где-то гетто, не дремлют евреи,
чтоб не снилось «ату и ату»…
Здесь с водою смешалося время
всех времён… Без резины беда…
Переулок впадает в каналы
с двух концов… И тепла – на пятак,
и того, до отчаянья, мало…
Проплывает подённый утиль,
провожаю его с удивленьем…
Ветер вздрогнул, вздохнул и утих,
унося наводнение влево…
Влево-вправо… Закутавшись в ночь,
перепутав сторон указанье,
исчезаю, и кажется, в ноль,
у ворот веницейской казармы,
где не броско, но сухо. Финал
затяжной – сладкий сон до рассвета…
Но не спящая будит разведка:
«Acqua alta!» Так спросим вина,
сапоги, капюшоны, зонты
(новый зонт мой бесславно потерян)…
И, быть может, мы станем на ты
с этим местом, какое «потерпим»…
Р.
Фондамента канала с мостом,
где печёт однорукий художник
денно глину, не сдобу, постом…
Не легко, но сдаваться не должен.
В чашке голубь с оливой, цветок
незатейливый, скромный автограф
(здесь Венеция – VE, завиток
расписной, то загнут, то отогнут).
Мастер добр и приветлив. Прости.
Попрощайся до нового сроку.
И с зерном откровенья в горсти,
поменяй, на родную, сорочку.
Оторваться от города, где
одинаковы твердь и водица,
где местами меняется день
и мираж и не виден возница —
перевозчик… Где пашет и жнёт
вапоретто – се тяглый кораблик,
где засеяно камнем жнивьё
и растут над водою кораллы…
Где ты счастлив и спрятан на дно,
но на дне и светло, и прозрачно,
и не всплыть бы… Но только одно
позовёт, что положено зрячим, —
возвращаться окучивать сад
на земле. И ни шагу назад.
Е. Марголис
Вечерний коридор Венеции. Встречаю
нечаемое. Дым Отечества вблизи.
Прямая, поворот, деленье на три части,
неясные ещё, но каждая блазнит…
Не глядя, на бегу, присев, расслышать эхо
и взглядом прихватить сомнение и соль…
Вернуться «по прямой», припоминая это —
три улицы пустых… Венецианский сон.
Она сама – сосуд своей красы.
Венеция не пустит. Не возьмёт
себе. Ты не на водах, не на суше.
Так первый день и точно так восьмой…
Как день творенья, день последний сужен.
Соединясь с изменчивостью вод —
она одна. Все прочие – виденья.
Не флора и не фауна – того
не знавшие… Сама своё владенье.
На виду у заснеженных Альп
вьёт Верона гнездо и по сей
день и час, где поверженный галл
италийцу недобрый сосед.
Вьётся бурный Адидже, и мост
Скалиджеро, в три долгих окна,
убегает, как выскочка-мол,
и его никому не догнать…
Красной охры, сангины мотив
завивается в тёплый узор,
и звучит неостывших молитв
долгота. И над этим – лазорь.
Синева надо всем. У любви
нет пристанища, кроме сердец,
и какой-то балкончик обвит
повиликой и грёзами дев…
Ни падающей башни, ни легенд
шекспировских. В заброшенной арене
тенистый сад. И фрески мудреца.
Вот стены и ворота. Вдалеке
возвышенное всадника паренье.
То конь Гаттамелаты. Скульптор – царь.
Но некому оружием бряцать.
А город скуп на лица, строен, строг.
В саду в обхват стволы, цветут поляны…
И, если захотите, между строк —
глядите – глубоко придётся глянуть.
Суров в ненастье, праздничен весной.
Полдневное светило, небо Джотто.
На чаше не скудеющей весов
лежит, необоримо, синим с жёлтым.
Над холмами летать и присесть
на Палладио портик и вновь —
на Палладио… Выпить и съесть
и нектар, и пыльцу, как вино
с чем-то лёгким, не вяжущим ног…
Как цветы эти свежи и днесь!
И не с крыльями лев, а «щенок»,
может быть, припадёт к вышине…
Где от радости крылья растут,
двадцать первый не значится век,
заберусь, как ребёнок на стул,
на холмы и отправлюсь – наверх,
на Палладио портик простой,
на Ротонду… С цветка на другой…
Чтобы каждый Виченцы росток
осязать долгожданно рукой.
Я там, где был Палладио и пел,
гармонии творенья не нарушив
Создателя. Каррарский мрамор бел
и вывернут прожилками наружу.
Из терракоты купол. Небеса.
А холмы зеленеют вперемешку
с цветением земли… Не описать…
Не внять. То в столбняке, то вперебежку —
оказываюсь… Странница-оса
летит к Палладьо и зовёт – не мешкать…
Италию покинуть нету сил.
Пока. Двумя ногами на холодной
ещё земле стою как блудный сын,
пришедший к ней в объятия. Не сыт
далёким, но однако – не голодный.
Не то же жизнь души – в родной вертеп
течёт слезой и выплакать слиянья
алкает, где напрасное – вертеть
по сторонам головкою… И тем
ко сроку упразднит неправедного темп.
…Как если б выйти вновь
к Каналу – ветер в спину,
а должен бы в лицо.
Мгновение, постой!
Вода – веретеном,
и нос гондолы вскинут,
наездник как влитой
и правит – на Восток,
откуда смотрит Марк,
евангелист-учитель:
считая – не уснуть,
Венеция – во Львах.
Ночной недолог мрак,
и рассветёт – стучитесь!
На солнце ближе суть.
Приблизится – в мольбах.
Как если б выйти вновь
к Началу – Слово в душу!
Марк с Книгой в Алтаре,
над Городом – с крылом.
Вращать веретено
своё. Имея уши —
да слышать. Одолев
не ветреный рывок.
Венецианский госпиталь, как Марк —
в кокошниках… В его глухой утробе
прохладно и торжественно. Комар —
и тот не смеет… Бренного команд
здесь голос тих, безбренного – утроен.
А рядом – кондотьер. Ретивый конь
в пьяццетту уперся необратимо.
Под «кожей» не дыхание – огонь.
Где жизни не поставлены на кон,
там идолом стоять всю жизнь противу
дыханья визави. Вероккьо смел.
Прославленный погост в виду канала.
И время, наступления и смен
помимо, мерно капало, копало —
прошедшего и будущего смесь.
Марк меряет кокошники, как дож,
пожизненно. Конечен взгляд зеваки.
У Марка мельтешенье и галдёж…
Но время и тогда бежит за вами.
Роскошь, здравствуй-прости!