Из Италии выйти в апрель
среднерусских пространств,
где ещё с грязнотцой акварель
по обочинам трасс.
Радость, здравствуй-прощай!
Задрожит солнце с солью в глазах.
Ты – её укрощать…
Глубоко остаётся глава
с древним кроем плаща.
Из России заглядывать в синь
итальянских глубин
и просить у Всевышнего сил —
до скончанья любить.
Благая весть – не каждой, но всему
народу. Назарету не укрыться.
Стоящий на горе, вмещающий семью,
вместился в вечность. Дева у корытца,
Иосиф плотник. Не найти корысти,
ни радуги… Спокоен Гавриил,
Она покорна Гласу.
Говорил
Другой, а Та была согласна.
Благая весть – не каждой, но тебе.
Ушедшему и будущему. С нею
Архангел появляется теперь,
как прежде. Под неё, под праздник, снегом
ещё покрыта Родина твоя,
где чаемое ангелы творят.
Споткнусь и встану, выстою, споткнусь…
Спаситель на жребяти входит в Город
с осанной… Чтобы вечером – под кнут…
Кровь – радость, перемешанная с горем,
текущие по жизни… Потому
споткнусь и встану… Но – не потону.
Спаситель входит. Где слабеет плоть,
Дух дышит непрерывно…
Потому —
споткнусь и встану, но не потону.
…Среда, Четверг и – Пятница. Покой.
Успение. По кругу Плащаница
в руках пронесена. Предательств и погонь
возгласы замолчали площадные —
толпа овец теснится к тишине…
Не ведает, что смерти больше нет.
Мировой бесприют у Горы,
даже яблочку негде упасть.
Кто возьмётся кого укорить?
У Горы мировая напасть
подвигается. Помнится шум,
точно в Горнице… Сонм языков
с этой ночи под сердцем ношу.
Этой ночью хожу высоко.
У Голгофы, худая овца,
прижимаюсь к подстилке худой.
На глазах Плащаница Отца
возлежит – мировая Юдоль.
На рассвете кончается ночь.
Всё в движении. Близится свет.
Восстаём. Чаща рук. Чуя ног
отреченье, под пламенем – все!
…Ещё занозу вынуть и залить
зелёнкой ранку, если нету – йодом.
А если нету – лекаря зови!
А если не поможет ни на йоту —
терпи своё. Зализывай в углу
неправедно полученные раны:
ты слеп, соперник верный глух,
и, кажется, сходиться было рано?!
О, поединок с тенью, не на равных…
Светлане Спиридоновой
Музыка правит ветром и водой
стремится завладеть.
Венеция, Вивальди и Ватто —
что кистью по воде…
А там любовь, сраженье, карнавал
и время – там и тут…
Меж будущим и прошлым жернова
с наличностью… Идут
секунды, перетёртые в песок
(просыпался – прошло).
Блажен, кто и послушен, и пасом,
и ведает про что.
Красно яичко к празднику. Возглас
«Воскресе!». Понеслось! Пылают свечи.
Под куполом вселенная зажглась.
Душа горит вместить пасхальный вечер.
Полночная заутреня. Христос
Воскресе! Отодвинут камень Гроба.
Где праотцы выходят из утробы,
Бессмертное вмещается не робко
и смертному указывает – «Стой!»
Пересечь не красно землю,
а просеять по комочку.
Припадать напрасно к зелью —
пить водицу, пока можешь.
О, наездник ненасытный!
Истоптал копытом пашню.
Необузданною снытью
заросла на поле память.
Поиссохли вод истоки,
замурованы колодцы…
Только жажда да колоды
не сносимые – итогом.
«Завоёвывая» – платишь.
Не измерены потери.
Не слезою чистой плачешь,
а окрашенной по теме.
Оглянуться нету мочи —
высота за высотою
там сданы. Движенье, морща
наши лбы, зависнув, тонет…
Гладь лица сминая, время
утекло. На дне, что было.
Залегли добро и бремя.
Из того – что есть добыто.
Миновал последний праздник,
зачехлён багаж оркестра.
За окошком птичка дразнит,
распускается окрестность…
Даже голоса попытка
сердцу ветхому не в помощь,
что гуляет не по пыльной
стороне, сторон не помня.
Волки сыты, овцы целы
лишь в Раю, откуда изгнан
ветхий праотец. И цены
не меняются. Таинствен
жизни ход. Они всё те же —
правда, ложь, забвенье, верность.
Кто-то сытостью утешен.
Охраняем кто-то сверху.
Попробовать русской весны,
на древнем наречье отведав
пред этим… Качая весы,
но не прибавляя к ответу —
откуда мы вышли, куда
идём, где конец и начало?
Оплакивать и ликовать…
Стареть, до упора, ночами.
Мёрзнут пальцы. Свирепствует май,
захватив в одиночку цветенье.
Уйма света и зелени тьма,
от смешения зыбкие тени.
Мёрзнут руки. Приметы в ходу —
что за чем и когда холодает…
На застывшие пальцы подуй,
подыши и, быть может, оттает…
Между нами не сложишь примет —
что когда… Но душа это знает.
Май в расцвете, и нам не пример…
Я замёрзла, где самая злая.
Уединение! Уйди в себя…
Промолчи, посмотри, Боже мой,
высоко воротник поднимая,
на последней дороге немало
поворотов невидимых… Мост —
только хрупкого дерева сруб…
Бог с тобою! Ступай одиноко.
Чтобы птицы взлетали из рук
и душа не просила иного.
…и не сообразуйтесь веку сему…
Обернись, посмотри – это ты.
То в венце, то с верёвкой у шеи…
Не сотрёшь этой книги до дыр —
не смутишься надсадным внушеньем
«золотого»… Бесчинствует люд.
Человек на земле как на небе —
перед Господом, грешен и люб,
не меняя, пожизненно, невод.
Завтра чёрное платье сниму
иль добавлю булавку к нему.
На конце её жемчуг с горох.
И соловушка – не за горой.
Обойду певчий куст не дыша.
Так поёт разве в мае душа.
Уберу и булавку в платок,
чтоб уже не кололо потом.
Улетит соловей за моря.
Буду слушать опять звонаря.
Не один позабытый мотив
в перезвоне сумею найти.
Завтра чёрное платье сниму.
Помолюсь – так и кожу сменю.
Что в начале – тем и живы.
Остальное – пыль и пепел.
Без того и «правды» лживы.
Прокричал три раза петел.
Плачет Пётр. Слезу роняем
мы. У нас всё то, что ране…
Лишь меняемся ролями,
на ходу, скорбя и раня…
Только названное слово
хорошо. Не тянет ноша
наша крестная. Заслоном
Слово, что познать не можем.
Проглядела глаза – не увидела почки разрыв,
то ль болезненный, то ли блаженный…