— Сядьте ровно… подбородок поднять, — командуют мне голоса с той стороны света.
Я примостился на полу, опершись на спинку кровати перед камерой, а съемочная группа тем временем пытается наложить различные цветные фильтры на осветительные приборы. Эта часть действия безболезненна. Но когда они собираются в кучу и рассматривают мое изображение на мониторе, который мне не видно, пытаясь решить, какой из цветов лучше, тут я становлюсь чуть более чувствительным.
— Темно-синий. Или черный. Чем темнее, тем лучше я выгляжу, — говорю я почти в манере papal ex cathedra[17].
Они смотрят на меня так, будто я предлагаю им подрочить, усевшись кружком. Ну и черт с ними. Но это же правда: я потрясающе красив в абсолютном мраке.
По поводу освещения все же достигаем некоего консенсуса. Репортерша вновь начинает добродушно болтать, в то время как девушка-звукооператор вывешивает качающийся черный фаллический предмет, напоминающий шнобель Маппета в момент, когда этому Маппету заехал в клюв Снаффлпагус[18].
Я продолжаю потягивать шнапс, и до меня доходит, что это микрофон на телескопическом штоке. Сперва мне начинает казаться, что она, как и все остальные в этой комнате (включая этого ублюдка Кристофера, который входит в режиме он-лайн под моим именем и болтает напропалую с девицами нежного возраста, легальная зрелость которого весьма сомнительна), держит дистанцию, поскольку у меня изо рта ч после коктейля из травы со шнапсом несет, как из мешка с немытыми задницами. А так оно и есть. Корица все-таки. Золотыми хлопьями.
Но вскоре обнаруживается, однако, что все держатся за рамкой. Я мог ожидать такое от технического персонала и даже от Криса (по крайней мере, на данный отрезок времени), но как быть с репортершей?
Она стала еще одной неясной тенью за осветительными лампами с уже установленными фильтрами и громадной камерой, которая, между прочим, черного цвета, металлическая и имеет пугающе острые кромки. И если на вас никогда не был направлен такой же черный, такой же металлический и с такими же острыми краями штатив, то вы не представляете себе, насколько на самом деле агрессивны, похожи на оружие и милитаристичны эти штуки. До меня тут же доходит, почему знаменитости так часто завязывают грубые потасовки с представителями средств массовой информации — это ведь почти защитный рефлекс. Добавьте к этому эффект от интенсивно сфокусированных осветительных ламп и лишенного тела голоса, доносящегося издалека из темноты, и станет неудивительным, что мне хочется признаться в том, чего я никогда не делал.
Когда телеоператор пытается забрать у меня стакан со шнапсом, чуть не возникает драка. Быстрое перемирие достигается благодаря деловому предложению его жены: я могу держать мой шнапс до тех пор, пока не поставлю его на пол в этом конкретном месте, и не пью его во время ответа на вопрос. Хорошо?
Но как только прояснилась эта ситуация, возникает новая, равная по силе потенциальная опасность.
— Хммм… ты блестишь, — говорит репортерша. И, ничего не объяснив, достает из сумочки то, что женщины, как я предполагаю, называют компакт-пудрой, а гетеросексуальные мужчины, я знаю, именуют гримом. Я знаком с несколькими стриптизерками, которые пользуются такими штучками для того, чтобы прятать в них наркотики. А когда репортерша говорит: «Нужно припудрить ваш нос», первое, что мелькает у меня в голове, — это вот тебе штука! И я представляю, как она вдруг достает что-то типа запрещенного порошка, насыпает пару полосок и дает нам всем понюхать.
— Отлично! — говорю я. — Ты принесла понюхать? Это как раз то, что нужно для этого интервью, чтобы оно было таким, каким должно быть.
Судя по тому, каким взглядом она меня одаривает, я с таким же успехом мог попросить дать мне какой-нибудь смазки и при этом поинтересоваться, как пройти в ближайшую начальную школу. Она открывает эту штучку, тычет в нее раз или два, а затем набрасывается на меня с хорошо попудренным тампоном. Мои чувства, уже находящиеся в повышенной степени боевой готовности, переключаются в состояние «бейся или отступай», и я резко пасую перед наступающей косметикой. После нескольких успокаивающих, восстанавливающих уверенность в себе слов я позволяю репортерше попудрить мне лоб, нос и щеки.
Когда я решаю, что пудры уже достаточно, я говорю ей, что ее мягкое прикосновение возбуждает меня, и она немедленно прекращает. Она улыбается. Хорошо. Она знает, что я шучу, но понимает…
Последние поправки и корректировки сделаны, еще несколько мгновений — и мы «поехали».
Здесь следует заметить, что по природе своей я склонен к уединению до степени, какую некоторые (фактически, многие) называют скрытностью. Я терпеть не могу, когда меня фотографируют, и не выношу звука своего голоса в записи. Добавьте к этому факт, что я нахожусь под воздействием чего-то большего, нежели свежий морской воздух, приносимый ветром с Тихого океана, и никого не должно удивлять, что я начинаю вести себя так же, как Луис Фаррахан[19] на пресс-конференции, когда кто-то спросил его, почему он забросил многообещающую карьеру певца в стиле калипсо[20].
Сильно потею (где уж тут удержаться гриму) и подробно консультируюсь с Адвокатом внутри меня до того, как осторожно отвечаю на каждый вопрос (кое-кто внемлет «ребенку внутри себя»[21], что одновременно занимает и удовлетворяет «внутреннего педофила», а я внимательно слушаю своего Внутреннего Адвоката). В результате получается один из самых неуклюжих разговоров из тех, в которых я когда-либо участвовал.
Репортерша, единственное лицо вне кадра, которое я могу узнать с определенной степенью уверенности в неосвещенном месте, учитывая ее близость ко мне, кормит меня заранее приготовленными вопросами о моем пенисе, пенисах вообще, функциональных возможностях моего и других, легальных наркотиках, на которые выписывают рецепты, нелегальных наркотиках, которых полно на дискотеках, а также о причудливых и неестественных комбинациях всего вышеперечисленного. Несмотря на нервы и выпитое, мои ответы сдержанны и консервативны. У меня, так, между прочим, в Управлении полиции Сан-Франциско лежит заявление о приеме на работу. И вообще, когда-нибудь я, возможно, могу изъявить желание выдвинуть свою кандидатуру на выборы.
Поэтому просто ни к чему признаваться в грехах страсти и прочих делах по телевидению.
Я не помню точно, какие вопросы были заданы. Фактически, я помню только две вещи из всего интервью:
1. Задав мне вопрос, репортерша начинает кивать медленно и сверхтеатрально, так поощряюще кивает отец или мать своему ребенку, пытающемуся прочесть свое первое предложение. В последующем, будучи участником подобных интервью перед телекамерой с различными репортерами для различных телепередач, я смогу сказать с определенной ответственностью, что все телерепортеры делают это с целью, функционально идентичной киванию родителей детям при чтении. Репортер вытягивает из вас ответ, поощряя каждое слово оценивающим кивком, не давая таким образом потоку слов иссякнуть. И чем больше потребуется слов для этого потока, тем кивки будут ниже и драматичнее. В один из моментов интервью, когда мы говорим о полностью гипотетической ситуации, мой Внутренний Адвокат позволяет мне говорить открыто, что я и делаю. После почти сорока пяти секунд моих разглагольствований (что сродни вечности для телевизионного интервью) голова репортерши качается так смешно и дико, что при этом странном свете кажется, будто она потеряла интерес к моим ответам и принялась отсасывать что-то у камеры.
2. После фактически каждого моего ответа, несмотря на кажущиеся мне удачными попытки идти по тончайшей линии, разделяющей грубую правду и пьяную откровенность от старого доброго чувства самосохранения, а также вопреки тому, что, по моему предположению, является его попытками восстановить самообладание, Кристофер — и это ощутимо на слух — терпит неудачу, сдерживая хихиканье различной интенсивности, раздающееся из мутной темноты закадрового мира. Это приводит меня в полное замешательство, злит и напоминает мне о том, что все происходящее просто неописуемо смешно.
Кажется, что интервью длится уже несколько часов, но на самом деле прошло менее тридцати минут. Волна облегчения, перекатывающаяся через меня, когда репортерша, улыбаясь, складывает свой вопросник со словами: «У меня всё», телеоператор выключает свое убийственно палящее солнце, а его жена убирает свою зловещую палку с раскачивающимся черным приспособлением из воздушного пространства прямо над моим черепом, почти равна по силе тому облегчению, которое я почувствовал, когда несколькими ночами ранее проснулся с пониманием, что страх перед фактом, что я вошел в Розан Барр[22], был всего лишь порождением еще одного сна из серии кошмарных.
Я представления не имею, в каких грехах я признался на пленке и какого сверхпохотливого наркодемона состроят из меня после того, как этот тип Липшиц закончит темные дела в своем редакторском закутке. И мне наплевать. Все кончилось. А теперь грядет Настоящее Веселье. Настало время привесить беспроводные микрофоны и направиться в город, дав возможность Эй-би-си отснять материал о том, как мы с Кристофером расхаживаем по Сан-Франциско, взаимодействуя с женщинами в ночных клубах.
Пока телеоператор снимает все реостаты, установленные им же всего час назад, девушка-звукооператор прилаживает невидимые нательные микрофоны на меня и Кристофера.
Короткий комментарий к невидимым нательным микрофонам. Это просто миниатюрные микрофоны, пристегиваемые, как клипсы, к воротнику или еще куда-то вблизи рта (если, конечно, предположить, что именно рот является отверстием для испускания звуков, подлежащих записи.