нам июль посылает вдогонку...
Раскалённую руку пожать
нелегко – не пускает огонь как...
Дым Отечества сладок ли, друг,
когда душит? Не чеховским садом
дышит Родина... Утро в чаду.
Свод небесный провис без подпруг —
нет пути между раем и адом —
надевает окрестность чадру
беспросветную...
Не на востоке,
не на западе – в люльке родной
голосить и молчать заодно,
оставаясь в горящем остроге.
2
...Сух гербарий, за окнами зной,
и шуршит под ногами до срока...
И не спится, но снится озноб,
опрокинув июльских основ
непреложность... Влажнеет сорочка.
Зной за окнами... Высох ручей
с инфузорией-туфелькой бедной...
И течение летних речей
высыхает... И пыль горячей
под колёсами велосипеда...
Дачный привкус... Пронзающий звук
из-за лет, перемолотых в крупку,
и помельче... заваренных круто
кипятком...
что поныне – зовут.
1—9 а в г у с т а
ПОСЛЕ ЖАРЫ...
Уставшая бабочка грудкой на крюк
посажена ловко —
пленённая странница... Замкнутый круг.
Любовная лодка,
застрявшая в отмели...
Солнечный пыл – земные приметы.
Из засухи – в оттепель,
где «угольки» восстанут из мертвых:
обугленный лес, и жилища... и душ
крылатых собранье,
летящих на пламя в родимом чаду
с открытым забралом...
14—16 а в г у с т а
НЕНАСТЬЕ
Комарик носу не подто...
Подточит.
Вот-вот осеннее пальто,
платочек
надену весело – а что
в дожде мне? —
не начинает силачом
в рожденьи.
Приходит паинькой,
как кот на лапках,
у пташки паника —
уж больно ласков...
Моргнёшь, и – на тебе!
Смотрите в оба!
Уже и на небе – трево...
Тревога.
Комар-то – бестолочь,
а дождь крепчает.
Промочит, бестия,
в момент кратчайший...
И вот уж холодно —
пальто б да шапку...
Прикроешь голову,
а как душа-то?
16 а в г у с т а
ОШИБКА
Ирине Ермаковой
...Конечно, осень хладна. Холодна
зима. Тем паче русская, метелью
пугающая... Кто там – зверь ли, куст?
В рубахе из простого полотна,
заснеженного, с крестиком нательным,
раскинулась... Не сахар на укус.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но долго не забыть осенней глубины,
заглатывая хлад,
смотрящим в полусне из хижин лубяных
на утренников лад...
17 а в г у с т а
«Детство в дюнах – с сосновой иглой...»
В.
...Детство в дюнах – с сосновой иглой
тонкорунный песочек
золотится вдали... Залегло —
глубоко, где поныне пасомы.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Этой пылью златой и поныне окутан
каждый выходец, и из любого закута
слышен выдох и вздох:
если всякий росток по-Отцовски окучен,
благодати открыт, в непогоду закутан,
как рождается вздор?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Детство в Отчей руке – с напыленьем
золотистых песков
и теплом от сосновых поленьев...
Где вовеки пасом.
19—28 а в г у с т а,
П р е о б р а ж е н и е – У с п е н и е Б о г о р о д и ц ы
ПОКИДАЯ АВГУСТ
Дождь идёт, на задворки
вытесняя тепло...
Он уже не затворник —
понедельник и вторник
льёт – поди же ты плох...
Осень дарит печаль —
каждый луч на учёте,
каждый кустик почат,
все под морось учёны
и всё больше молчат...
Где ж ты, радость-Мисюсь —
золотое сеченье?
Сколько лет не смеюсь —
столько плачу... В сочельник
вытру ль слёзы с очей-то?
29 а в г у с т а
МОСКОВСКОЕ
В Малом Лёвшинском звёзд в аккурат,
как в раю, если там сосчитали.
Выхожу, не впадая в кураж,
из подобия: «Дура! Чета ли
вечер вечности?! Тешит Москва
животы... Жизнь впадает как в кому...
Без зазору стучит по мозгам
новый ритм, не сдаются какому
только звёзды над городом. Спит
Малый Лёвшинский. Власий, Могильцы...
И зовут за себя помолиться
очертанья знакомые спин
старых домиков... Томиков тьма
там прочитана... Вымер читатель.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Молодящейся мачехе – мать
и на смертном пороге – чета ли?!
4 с е н т я б р я
«Поедем в Каргополь с тобой...»
Поедем в Каргополь с тобой,
где – вот забава! —
по деревянной мостовой
мужик за бабой,
медведь с гармошкою,
коза с рогами
гуляют ножками...
Толпа – руками
умельца леплена,
в печи печёна,
хоть и нелепая —
смотри! – в почёте.
Поедем осенью,
под снег и слякоть.
Чем лучше озими,
тем булки слаще.
А мы всё – ощупью,
с собой не сладим...
Поедем в Каргополь с тобой,
в толпу из «теста»,
и, если живы, что с того,
что сердцу тесно...
Поедем в Каргополь! —
глядишь, отпустит...
Беда откаркает,
назвавшись – грустью.
5 с е н т я б р я
«На поезд, на поезд, на поезд...»
...На поезд, на поезд, на поезд
под гром перебора колёс...
И в пояс, и в пояс, и в пояс,
и – до полу, долу, до слёз
кровавых. Одна наша доля:
мерещится список отмен.
А сердце ворочает долго
бескровную влагу во тьме.
5 с е н т я б р я
«У полуночи попридержу...»
У полуночи попридержу
скакуна и поеду рысцой...
В этой области, как ни дежурь,
покрываются земли росой,
и молчок, кто готовил рассол...
Утро высушит. Конь отдохнёт.
И наездник вернётся в седло.
День положит привычно под гнёт
настоящее: то ли светло,
то ли пасмурно... Вечер с огнём...
У полуночи...
Время, я твой,
как ни бегай! Но сколько есть сил,
буду вновь покрываться листвой
и, покуда могу, голосить...
Любоваться, как мир колосист.
5, 6 с е н т я б р я
«Время лечит, время губит...»
Время лечит, время губит,
время складывает губы,
вызывая крик и лепет,
и посмертно маску лепит.
Грустно, милый, – жизнь проходит.
Бочкою пороховою
оборачиваясь всуе
или хуже – тварью снулой.
Бог с тобою, спи спокойно,
это было испокон и
это будет. Мы из прочих.
Было слово. Будет прочерк.
Но трава растёт зелёной.
На её лице заломы
то же, что волна —
завтра не видна.
7, 8 с е н т я б р я
«Уж очень хочется покоя...»
...Уж очень хочется покоя.
Но ночь в колодец ледяной
утащит запросто, по коже
пройдётся инеем. Денёк
подтопит чуть. Увы, печурка
простыла к осени, пора.
Мы тоже выстыли... Но, чур я!
Хоть подморозь, но не порань
меня, сентябрь. Покой нам снится.
Тосканы небо далеко.
Твоя озябшая ресница
дрожит в отечестве. Легко ль
собраться вдаль с пролётной стаей?
Ещё сентябрь, надежды на...
Ещё вовсю борей листает
густые кроны, тишина
ещё случается... Покоя
не будет больше, чем вчера.
Такие разные – похожи
с тобой – ни дать, ни исчерпать.
7, 8 с е н т я б р я
ЛЮБОВЬ
1
В любви ищешь только пощады,
которую никто не даёт в жизни.
Как римский раб
на вечном игрище площадном
лишь жесту рад,
дарующему жизнь до завтра,
и снова – в бой,
где вздоха одного дозатор,
как сердце в бок,
вмонтирован искусно властью,
не данной нам —
спасенья жаждешь, чаешь ласки
мольбой со дна.
О ты, не знавшая пощады
чуть больше дня, —
не умираешь и – по счастью.
Знать, нету дна.
2
Всем – спасибо. Особо тому,
кто страдал заодно. Отдохнёте!
Будет небо, ей-ей. Потому
мы заложники мощного гнёта
притяженья. Землица черна.
Небо светло. Любовь бесконечна.
Отглотнуть бы. Но не исчерпать
никому благодати, конечно.
Слава Богу! Спасибо за всё.