оим преемникам! Завтра еду в Москву.
24 <сентября>
Немцы опять занялись бомбардировками. Они прилетали и сегодня, и вчера. С девяти часов вечера, но, как обычно, их немного и бомб мало. В Пушкине они почти незаметны. Вчера во время бомбардировки устроили проводы Богоявленских. Завтра они на пароходе уезжают в Торжок, а оттуда в Космодемьянск. Сейчас тревога продолжается, отбой еще не дали. Говорят, что под Ленинградом немцев отодвинули, возобновилась прерванная с ним телеграфная связь. Тышки уже доехали до места своей работы и явно огорчены своими перспективами. Впрочем, смеется тот, кто смеется последний. Кому из нас будет лучше, уехавшим или оставшимся, сказать трудно. Оля уехала на три дня на работу в колхоз. Опубликовано постановление о том, что в Москве восстанавливается освещение улиц. Должно быть потому, что очень много жертв уличного движения в темноте.
Английская и американская миссии приехали в Москву и ведут переговоры (по слухам). В Москве все нормально. Улучшились финансовые дела; учреждения, до сих пор не платившие денег, стали их платить и т.д. Получил письмо от Штокмара. Как я и думал, он с присущей ему осторожностью уже давно уехал из Москвы и забрался в Татарию, в среднюю школу. С отъездом Богоявленских Лютик теряет своего единственного друга Ромика.
В Москве много говорят о “чудо-пушке” Костикова, которая, говорят, выжигает каждым снарядом площадь в 4 га. Немцы будто бы предъявили нам ультиматум: если мы пустим ее в ход, они пустят газы. А мы пустили ее в серийное производство и ждем зимы, когда газы неопасны, и тогда!..
Упорно говорят о двусмысленном поведении крестьянства. Но дух войск, судя по всему, еще крепок. По-прежнему все наши прогнозы говорят о том, что у немцев очень туго с бензином. Кто знает, верно ли все это, но общие соображения: все же не поколебались. Наступление краха, при всей вероятности долгой войны, исключено. Qui vivra verra. Сейчас это выражение имеет для нас весьма точный смысл. Несмотря на то, что стоит полная тишина и нигде не стреляют, отбоя все нет. Вчера две бомбы разорвались где-то не особенно далеко, и дом слегка тряхануло. А сегодня на редкость мирно.
28 <сентября>
99 дней войны. Все еще держимся. Немцы дошли до Сум и до Полтавы. Очевидно, судьба Карла их не пугает. На этом важнейшем направлении мы все же не смогли их задержать. Это плохой признак. Мы нервничаем.
Недавно Информбюро, опровергая сообщения немцев о трофеях, взятых ими в Киеве, заявило, что борьба на Киевском фронте продолжается. Но что такое Киевский фронт, если мы ушли из Киева?
От Ленинграда немцев, кажется, отодвинули. И Кулик как будто бы наступает на Псков, грозя отрезать с тыла северную группировку немцев. Ленсовет перебрасывает в обязательном порядке на самолетах “золотой фонд”, то есть наиболее ценных людей в Москву. Прилетели академики. Рассказывают, что многие улицы Ленинграда под артиллерийским обстрелом и что немцы даже ворвались на территорию Путиловского завода, но их оттуда выбили. Говорят, что на совещании в Москве англичане предлагают дать нам консультантов по организации экономики и взять на себя охрану Кавказа. Они быстро делают необходимые выводы. А ведь особенно строгими с ними быть не приходится.
Так встречаются кольца спирали. Выбрав самый прямолинейный путь, мы сошли с пути наименьшего сопротивления, то есть постепенного перерождения. На это нам запад ответил тем, что выкормил для нас пса. По пути нам пришлось порастрясти людишек, которые должны были бы с ним справиться. Потом мы блестяще маневрировали в 39 г. Но оказалось, что из-за людишек у нас хромает тактика, и из-за этого приходится идти на уступки, которые могут привести к первоначальному варианту. “Рима Третьего венец” теперь уж не раздобыть. “Мы — европейские слова и азиатские поступки”. Это наша вечная болезнь.
Были еще бомбардировки, но небольшие. Вчера очень сильно стреляли, но тревогу не объявили. В Москве очереди. Говорят, что с первого отменят продажу продуктов по дорогой цене. По карточкам хлеб дают. Только пополам — черный и белый. На базаре цены растут. Упорны слухи об обязательной эвакуации детей до 15 лет. Но вопрос, очевидно, еще открыт, и это до нас не докатилось.
Родственники Сони зовут нас в Саратов. У них там две свободные комнаты. Пожалуй, это лучше Гороховца, недостаток которого в том, что там я могу лишь ждать восстановления “нормального” порядка вещей, тогда как в Саратове университет, где я могу найти себе базу, и, кроме того, там имеются знакомые люди. Зато Гороховец можно ждать до последнего момента, а в Саратов надо ехать заблаговременно. Думаю все же, что зиму мы просидим здесь. Вряд ли немцы “выдюжат”, хотя мы можем рассыпаться “неожиданно и странно”.
Забавно то, что нас до сих пор, не считая мелочей, не тронула рука войны. Мы живем в тех же условиях. Материальная база — ИФЛИ, Институт Горького, Литвуз, “Знамя”. Пища приличная. Стиль жизни тот же. А в то же время все может рассыпаться, как карточный домик, каждый день, вернее, каждую ночь.
Усердно читаю Стриндберга.
Выселяют всех, кто носит немецкую фамилию. И эта первобытная мера (магическое мышление), оказывается, глубокомысленно распространена и на фронте… Командиры с немецкими или похожими на них фамилиями демобилизуются. Такая судьба постигла моего знакомого, опытного артиллериста, начальника штаба дивизиона. Следует отметить, что он сын еврея и русской, а вовсе не немец. Уж верно мы поладим, коль без немецких фамилий сядем.
30 <сентября>
101-й день войны. Очевидно, что к зиме Гитлер не успел окончить войну. Вряд ли это входило в его планы. Судя по сводкам, мы ведем на северо-западном направлении какое-то наступление. Главный нажим, очевидно, на юге. Идут бои за Крым. С 28-го приехали американская и английская делегации, а по слухам, они были уже давно здесь и я даже записывал английские предложения. Забавно! Интересен механизм таких слухов. Немцы за эти дни не прилетали.
1 <октября>
Оставлена Полтава. В иностранной печати — слухи о мирных тенденциях Советского Союза. Вряд ли это серьезно. В лучшем случае это маневр для воодушевления Англии, которая, в сущности, действует по старому принципу: “каждый сам по себе мир”, ибо не ведет войны с немцами. Интересно, что письма моих учеников, которые я получаю с фронта, очень бодры и говорят о хорошем настроении армии. У нас сегодня был батальный день. С 11 утра стали близко стрелять, потом загудел самолет, объявили тревогу. Оказалось, что два немецких самолета бреющим полетом прошли по нашему району: “Правда”, “Заветы Ильича”, Пушкино. Сбросили несколько бомб на пути и железнодорожный мост. У нас сгорела трансформаторная будка. Начинаю понимать, почему Стриндберг нравился Блоку (“Готическая комната”). Все эти дни болею.
2 <октября>
Ночь. 12 часов. За окном усердно громыхают зенитки: то очень близко, то отдаляясь. Тревога началась в 8.20 и еще не кончилась. У нас все легли спать. Я тоже ложусь — так уж мы привыкли к этому, хотя в любую минуту — беда, которая проносится над нашими головами, может на нас и обрушиться. Говорят, что Ворошилова освободили от командования фронтом, так как он все отступал, а его генералы хотели наступать и пожаловались на него в Комитет Обороны, после чего его отозвали и заменили генералом Жуковым, который начал наступать на немцев. Говорят, что именно Ворошилов настоял на защите Киева, который Буденный хотел отдать без боя, что было, конечно, весьма здраво. Опубликовано соглашение об окончании конференции трех держав. Коммюнике составлено очень расплывчато. Гарриман в своей речи надеется, что мы теперь сможем “немедленно укрепить свою оборону и развить энергичные атаки против вторгнувшихся армий”. Очень оптимистичное заявление. Все же я полагаю, что “скипетр Дальнего Востока и Рима Третьего венец” от нас уходят надолго. Стрельба затихла, но отбоя не дают, иду спать.
6 <октября>
Как никак 107 дней войны. Говорят, что под Ленинградом немцев отодвинули и восстановили дорожное сообщение со стороны Вологды. Во всяком случае, я получил из Ленинграда письмо от шофера, посланное 2 октября. Под Одессой тоже, очевидно, наступают, судя по газетам. Таким образом, прямых угроз Москве, вообще создавшемуся порядку вещей пока нет. Опубликованы данные о потерях: немцы за 100 дней потеряли более 3 млн., мы — 1200 тыс. человек. Идет снег. Вступает в бой российская природа. Вечером появились мрачные слухи: немцы взяли Брянск, Ельню, Льгов, и вообще на западном направлении плохо. Это возможно, так как, по некоторым намекам в газетах, можно было судить о нажиме немцев на западном направлении, и, кроме того, такова их тактика, оправдывающая себя с нашим генералитетом “в лапоточках”. Они сильно атакуют в определенном месте. Мы его укрепляем, а удар получаем в другом. Так Буденный, защищая Киев, получил удар под Николаевом. Так Ворошилов, отстаивая Старую Руссу, получил удар под Кингисеппом. Так и теперь: стянув наши силы к Донбассу и Ленинграду, немцы ударили на Москву. Но заметно и другое: обманывая генералов, они просчитывались на солдатах и вязнут в нашей мужицкой упорной защите, поэтому их удары не доходят до конца. Авось, и на этот раз устоит, “гугнивая”, как выражался Блок, Россия.
7 <октября>
12 часов ночи. Вечером долго стреляли, но тревогу не дали. В Москве рассказывают о налете на Пушкино так, как будто его разгромили. Москвичи мерзнут. Опять появились тучи. Орел явно взят, и никто не рассказывает о победах. От Орла идут направления на Тулу, на Воронеж и на Москву. Это весьма важный узел. На Москву идут удары от Бологого, от Смоленска и от Орла — это уже полукольцо. Говорят, что немцы бросают листовки, в которых говорится, что 7 ноября они совершат парад в Москве. Если они будут так торопиться, то мы не успеем уехать в Гороховец, и дневник мой кончится раньше, чем я хотел бы. Убили на фронте писателя Тарасова, с которым я в мае был вместе в Переделкинском Доме отдыха. Ленинград, очевидно, отбивается и оттесняет немцев. Интересно, что в Сталинграде уже миллион беженцев на 500 тыс. жителей. Там большое недовольство и сильный антисемитизм. Антисемитизм и здесь, в Пушкине, среди школьников. В газетах — статьи о десантах. Говорится, что больше нескольких сот человек десантов не было. А в разговорах десант достигает 30 тыс. человек! Таковы дела. На днях подпишу договор с Учпедгизом и засяду писать свою книгу, чтоб сказать, как Архимед, какому-нибудь парашютисту: “noli tangere circulos meos”*.