За окном гудят самолеты, небо в тучах. Сказать, чьи это самолеты, трудно.
Передовые немецкие танки около Гжатска, нет телеграфной связи с Клином, Калугой, Тулой, Рыбинском и другими городами. Очевидно, немцы бомбят изо всех сил железнодорожные линии вокруг Москвы. В Москве сильная стрельба. Над нами все летают истребители с их характерным ревом.
10 <октября>
12 ч. ночи
День прошел спокойно, но сейчас начали стрелять. Сегодня отправили в Москву вторую машину с вещами. Завтра с третьей уедем сами.
Положение не улучшилось. Тон газет и радио очень тревожен. Самый тревожный за всю войну. Слухов тьма. Говорят о десантах в Малоярославце и в Можайске. Рассказывают о том, что многие работники НКВД с присущей им предусмотрительностью покончили с собой (!), что обстреливали поезда на всех дорогах и т.п.
Самолет летит очень близко, кажется, что над головой. Снаряды рвутся с грохотом очень близко. Самый неприятный слух о принудительной эвакуации детей до 14 лет. В этом случае нам предстоит спешный и сумбурный отъезд. Другой слух, что, наоборот, в Москве начинают учиться во всех школах! (Как в Киеве?) Боюсь, что концепция уехавших оказалась верней. В Москве много орловских беженцев, но их никуда не отправляют. Итак, если положение не изменится (а оно, вероятнее всего, не изменится), немцы возьмут Москву к ноябрю! Вероятно, они ее окружат сначала. Так что шансов выбраться из нее не так много. Вообще-то я не вижу ничего ужасного в том, чтобы остаться в большом городе. Здесь возможность эксцессов маловероятна. Но это в том случае, если бы я был скромным клерком, а так как я весьма относительная, но фигура, со мной могут обойтись сурово. Внутренне я готов к этому, как был готов когда-то во времена ежовского террора. (Крайности сходятся.) Но жаль огорчать семейство. Поэтому попробую выехать сначала в Саратов, а на худой конец в Гороховец, а в крайнем случае будем ждать судьбы здесь. У нас уже имеются первые жертвы немецкого наступления. Спешно зарезали и засолили поросенка и отдали в Осоавиахим собаку (“Дук”), к огорчению детей.
В “Красной звезде” любопытная заметка о том, что немцы сохраняют колхозы как крупные хозяйства и требуют пресечения попыток крестьян разделить землю. Эта интересная деталь, объективно свидетельствующая, что крестьянство еще не сжилось с колхозами, говоря мягко. Итак, завтра уже будем в Москве.
11 <октября>
Итак, уехал с дачи, чтобы, вероятно, на нее никогда не вернуться. Так как я ко всему и всегда и давно готов, то горести не испытываю.
12 <октября>
В Москве не топят. Мерзнем. Положение неясное. Газеты всё тревожнее. Немцы, по сводке, идут вперед. Учитывая, что от Вязьмы всего лишь 200 км с лишним и что генеральное наступление может привести к надлому оборонительной системы, можно ожидать их появления в любой момент, рассуждая теоретически. С другой стороны, уже прошла неделя с момента начала новых боев, а в Москве в сущности ничего не переменилось. То есть немцы, следовательно, еще далеко, значит, их держат. А наступление такого типа, если оно захлебывается, губительно скажется на духе армии, не достигшей своей цели. Итак, все неясно. Мне все же не верится, что немцы достигнут цели: слишком много трудностей, они наносят удары на последнем, так сказать, дыхании. И стоит выдержать этот удар, как исход войны определится окончательно. Поражает все же выдержка англичан — никакого десанта и почти нет действий авиации. Лютик нашел немецкую листовку у нас на дворе. Она обращена к крестьянам и призывает их беречь добро до прихода немцев. Написана она довольно вульгарно.
Я решил все же завтра поговорить в Наркомпросе о возможности командировки в Саратов, не связывая себя обязательством выехать. Вообще я считаю, что лучше всего сидеть на месте, но мое “реноме” может меня здесь подвести.
Из-за поломки машины никуда не попал. Говорят, что эвакуация детей будет принудительной с отдачей под суд за невыполнение, и в пятидневный срок в этом случае придется выезжать с Владимиром Дмитриевичем. Говорили о возможности общей поездки в Гороховец, что было бы хорошо, ибо он вообще наш ангел-хранитель. Досадно лишь, что у нас очень нестойкие характеры. Все, кроме меня, к счастью, крайне нервны, экзальтированы, болезненно самолюбивы, не ладят друг с другом, и лишь я с трудом достигаю видимости единства. При первом серьезном испытании все сейчас же раскиснут, а я лишен, к сожалению, физических данных, необходимых для того, чтобы быть на уровне цивилизации XX в., то есть не могу жить в пещере и бить других дубиной по голове. Посмотрим, что будет дальше…
13 <октября>
Дальше будет, очевидно, хуже. Концепция моя явно проваливается. В начале войны заехал ко мне знакомый. Он рассказал, что, по его мнению, война должна была начаться в 1942 г. Затем он уехал в Ташкент, где он благополучно сидит, а я предусмотрительно застрял в Москве. И теперь или должен оставаться, рискуя головой, или подвергаться всем бедам эвакуации. Ночью была тревога, но я не ходил в убежище. Бомбардировки не было. Утром, выйдя на двор, встретил группу взволнованных писателей третьего ранга. Оказывается, Союз писателей сегодня эвакуируется в 3 ч. дня. Всем предложено собрать вещи и ехать на вокзал (причем транспорта не дают). Все в смятении. Так как я в Союзе не котируюсь, то, видно, меня в список не внесли, так как я не получил никаких извещений. Об этом я не жалею, ибо думаю, что эта эвакуация, сделанная с нашей обычной бестолковостью, будет проходить весьма тяжело для ее участников. Лучше уж сразу что-нибудь определенное. Едут они куда-то в Среднюю Азию. Другие мои учреждения пока не едут — Институт Горького, “Знамя”. “Правда”, говорят, эвакуируется срочно: жжет архивы, рукописи, библиотеку, оставляя лишь то, что может быть уничтожено за 15 мин. Ребята уверяют, что листовки были сброшены кем-то со второго этажа на нашем дворе. Но все же пошел разговор о пятой колонне. Говорят, что в некоторых местах, где имелись эвакуированные, были намеки на еврейские погромы. В очень плохом положении дети писателей, которые были эвакуированы. Семья Сельвинского живет в избе, где за стеной все время говорят о том, что скоро будут бить жидов.
Знакомая мне рассказывала со слов брата командира, которого мельком видела, что он потрясен невероятной и преступной бестолковостью командования, что в армии еще звучит “За Родину”, но (далее зачеркнуто. — О.Т.).
Говорят, что немцы у Малоярославца, но в Москве внешне ничего не заметно, все спокойно. В 4 ч. получил повестку от Союза писателей с предложением немедленно явиться в правление (кстати, заехал Владимир Дмитриевич и отвез меня туда). Там полная неразбериха. Писатели ходят с большими глазами, никто ничего не знает. Говорят, что идет эшелон на Ташкент и что он уйдет сегодня. Оказывается, что он пойдет завтра. Выдают справки на помещение, затем записывают их в поезд, который поедет завтра. Я на всякий случай записал детей, семейство и уехал. Вечером зашли Слетов и Бородин. Оказывается, что из всех записанных выбрали 80 человек, которые уже заплатили и завтра в 6 ч. утра уедут. Меня не включили, хотя это список больных и детей. А Слетов и Бородин и здоровы, и отнюдь не дети. Это лишняя иллюстрация к тому, что у нас общество, конечно, не классовое, но все-таки литерное.
Говорят впрочем, что Щербаков в какой-то речи сказал, что в ближайшие 48 часов разыграются события, равных которым не было в истории, и что они резко поменяют положение. Посмотрим… Говорят, что под Можайском немцы сбросили десант на тех, кто рыл окопы, и прогнали всех на Восток. Эвакуируются театры, университет — в Ташкент, ИФЛИ прямо в какое-то село! Интересно, чем все это кончится. Венгров взялся хлопотать о пароходе в Саратов. Но я в глубине души думаю, что все же мы останемся в Москве, а там — будь, что будет. Говорят, что в Ленинграде арестован профессор Жирмунский. Очевидно за то, что занимался немецким языком. Вот еще пример магического мышления. С таким методом проще защищать Луну, чем Москву.
Вечер
Ушаковы уезжают все завтра утром, тем поездом, на котором я не попал в Ташкент. Об этом рассказал Владимир Дмитриевич, который заехал к нам прощаться и привез машину, которая была у него. Простились очень нежно. Говорят, что дороги к Саратову уже перерезаны. Остается ждать перелома, возвещенного Щербаковым.
14 <октября>
Днем прочитал лекцию в ЛитВУЗе, отложил продолжение “до следующего раза”. Придя домой, получил повестку из Союза о том, что я включен в число уезжающих сегодня, так как немцы, говорят, на месте Бородинского боя. Не видно, что они останавливаются, а эвакуация идет лихорадочно, и завтра—послезавтра закончится (по линии Союза писателей). Скрепя сердце решил ехать. Поезд уедет не сегодня, а завтра, когда — неизвестно. Надо все время звонить и справляться. Собираем вещи. Берем главным образом продовольствие. Машину оставлю институту Горького. Надежда в Ташкенте на учеников и на знакомого. Боюсь, что будет трудно с помещением…
Ехать очень не хочется. Есть шансы на обстрел поезда в пути. Говорят, что по Казанской дороге утром разбомбили какой-то эшелон, может быть, с этим связано то, что наш уходит завтра. Едем в классном вагоне, но без плацкарт. Каждый может брать по 50 кг на человека. Посадка крайне сумбурна. Итак, мы превращаемся в беженцев. В глубине души надеюсь, что вдруг отъезду что-нибудь помешает. Не будь я так связан детьми, ни за что бы не поехал.
Немцы уже подошли к Донбассу, подходят к Туле, рвутся к Москве. Должно быть, наша армия сильно надломлена.
15 <октября>
14 октября в Москву приехал чрезвычайный посланник Греции. Боюсь, что господин Пипинелис выбрал неудачное время для своего приезда. Отъезд задерживается. Утром сказали, что надо звонить в два часа, в два отложили до четырех, в четыре до семи. Пошел слух, что мы вообще поедем не в Ташкент, а куда-то еще. Очевидно, вероятнее то, что я останусь в Москве. Был в институте Горького, со всеми распрощался как уезжающий, проводил на трудовые работы, то есть на копание окопов, женщин института. Расцеловался с Белкиным. Поехал в ИФЛИ, отметился, как и в институте Горького, как временно уехавший в Ташкент. В ИФЛИ пусто, в ЛитВУЗе — тоже. Студенты на работах. Посетители уговаривают остаться, пугают трудностями возможной анархии на местах после исчезновения центра. Прибегал Куперман, просил машину, но она сломана и нет шофера. Убежал. О командовании говорит, выбирая формулировки, неподходящие для записи, хотя она и не рассчитана на женщин. В одном месте слышал мимоходом разговор двух коммунистов о ЦК: “когда-то я уважал э