г. Санкт-Петербург
Заместитель главного редактора отраслевого журнала МОМ (Министерство общего машиностроения). Ветеран Поискового движения (более 15 лет).
Член литературного содружества «Покровский и братья».
Публикации в сетевых литресурсах Интернета: Стихи. ру, Литпричал, Изба-Читальня, Фабула, Общелит и др.
Из интервью с автором:
Евгений Форт – это мой творческий псевдоним в литсети.
Родился в середине прошлого века в Ленинграде в семье молодого лейтенанта ВВС. В 1979 году закончил ЛИАП, в 1983 году – Военно-морскую академию, служил в Генштабе и в УРАВ ГШ ВМФ.
Стихи стал писать по совету поэта А А. Иванова и его жены О.Л. Заботкиной, с которыми был знаком лично. Основные тематики творчества – военная, гражданская лирика и поэтические пародии. В соавторстве с военным бардом Ю. Скворцовым написаны циклы песен в основном на военную тематику.
Сейчас на пенсии и живу в Поповке под Санкт-Петербургом.
© Форт Е., 2017
Предоконное
Октябрьское утро… За стеклами,
как мелом посыпанный, сквер.
Скамейка, вчера еще теплая,
похожа на белый эклер.
Видать, у погоды истерика:
взят город в белесый полон.
Синоптик вещает по телику
про мощный внезапный циклон.
Светлее в предутренней темени
от бликов огней фонарей,
но все же снежок не ко времени
в нестылом еще октябре.
Цепочки следов тротуарные…
Стучат каблуки в унисон.
И вновь в первоснежье коварное
открыт костоломный сезон.
Во власти седой гололедицы
виляют, буксуя, авто.
По насту, как летом, не едется:
к ненастью никто не готов.
И мается, ветром влекомое,
снежинок густых конфетти.
Картина до боли знакомая,
но надо наружу идти…
Августовское
Оттенок цианистый в кронах дерев
едва лишь заметен еще.
Роса по усохшей за лето коре
сползает, как слезы со щек.
Глотает туман за верстою версту,
стелясь, словно жидкий азот,
и позже на час выгоняет пастух
буренок разбродистых взвод.
Подернутый ржой, травостой на лугах
склоняется ближе к земле.
Построены шлемами сена стога
в просторах обширных полей.
У будки вздыхает спокойнее пес,
уставший от зноя и мух.
А стаи утиные рвутся за плес,
теряя по воздуху пух.
Помалу бледнеет небесная синь,
но толще слои облаков.
Плескаются реже в прудах караси,
не видно совсем мотыльков.
И будто уже равновесия нет:
сдувается лето, как шар.
И вскорости золотом листьев-монет
дожди и ветра зашуршат…
Покосилась изба-пятистенок
Олегу Чухонцеву
Покосилась изба-пятистенок,
палисадник бурьяном порос.
И блуждают из прошлого тени
средь бутонов изросшихся роз.
Выше роста стеной разнотравье
захватило былые дворы.
Здесь давно уже косы не правят
и давно не стучат топоры.
Тишина… Лишь гудение шмеля
да бои одичавших котов.
Запах прели пустых подземелий
у церквушки без глав и крестов.
Омертвелое русское чудо
затаилось в безбрежных лугах.
И вдруг с сердцем становится худо
до предательской дрожи в ногах.
С грустным скрипом болтаются двери,
режет уши их жалостный стон.
И глазам так не хочется верить,
Но, увы, это явь, а не сон.
Разрушается чья-то обитель…
Мелом надпись в светлице пустой:
«Дом ничейный. Кто хочет – живите».
Да вот только не хочет никто.
Дребезжит безнадеги телега,
расплескав чистых луж озерца.
На столешнице – крепкий мой «лекарь»,
что врачует пустые сердца.
Мойка 12. Точка отсчета
Мойка с глазками темных проталин.
Друг-подполковник с двойкой «Ле-пажей».
К месту дуэли тронулись тайно.
Перекрестили путь экипажу.
Не обижайся, друг мой сердешный.
Взгляд из окошка… Может, последний.
Люд, развеселый и безмятежный,
знал бы, кто едет… Знал бы, кто едет…
На тротуаре мерзнут девицы.
Пробует сбитень группа кадетов.
Красные щеки, светлые лица.
Ходят вороны по парапетам.
Город жирует… День превосходный.
Аристократы бьются снежками
в Летнем саду. Рота пехоты
мимо… Ритмично топчут ногами
преображенцы снежную мякоть…
Выскочить к черту из шаткой кибитки
и… строем бы с ними! Хочется плакать…
Дрогнет удача – станешь убитым.
А у Волконской – чай с пирогами.
И развернуться вовсе не сложно.
Мог примириться? Нет уж! С рогами
быть невозможно… Жить невозможно…
Всюду усмешки и пересуды.
Исподволь взгляды с дерзким злорадством.
На сердце камень весом в полпуда.
Ждете развязки? Будем стреляться!
Может, удастся муху прихлопнуть.
Все, что случится – Бог не осудит.
Пусть покусают губы холопы:
грязных наветов больше не будет!
Малая Невка… Невка Большая…
Белого цвета Черная речка…
Лишь бы дуэли не помешали,
лишь пистолет бы не дал осечки.
Ветер с Невы
Ветер с Невы; сырой и промозглый…
Капли дождя, словно жесткие розги,
секут на лице задубевшую кожу,
но мне на погоду ругаться негоже.
С Атлантики воздух вдыхает холодный
и в штиль задыхается без кислорода,
без запаха моря дышит вполсилы
он – самый красивый город России.
А волны грызут здесь гранит парапетов,
резвится Нева под порывами ветров,
свинцовыми мышцами грозно играет,
суденышки в жертву себе выбирая.
На струях воздушных планируют чайки,
полетам подросших птенцов обучая.
Вот снова норд-вест лезет змейкой за ворот:
целует меня мой обветренный город.
Воробьи
Опять пришла пора ветров сердитых,
надует север неизбежность вьюг,
а в небе стаи птиц-космополитов,
как по команде, двинулись на юг.
Укрыло снегом вновь дворы и парки,
и утром темень за окном моим.
– Ты что грустишь и нос повесил, парень? —
мне весело щебечут воробьи.
Они сидят цепочкой на скамейке
под голой липой, сбросившей листву.
Коричневой драчливою семейкой
всю зиму с нами птицы проживут.
Их не пугают лютые морозы,
да поступь верениц голодных…брей.
Лишь иногда чириканьем попросят
им покрошить на наледь сухарей.
Взметнувшись стайкой от прохожей кошки,
их шумный табор сядет на карниз,
а я махну ладонью понарошку,
голодным птицам скинув булку вниз.
В счастливом гаме вновь потонет дворик,
ворвется в душу светлая струя.
И почему в народной поговорке
из пушек бьют по славным воробьям???
Блокадный трамвайчик[16]
Легка апрельская капель
и глубоки следы проталин.
Трех революций колыбель
от стылой одури оттает.
А дни уже не коротки,
подсохли хмурые фасады.
Исчезли с улиц ледники
мертворожденных дней Блокады.
Шуршит трамвайчик номер три
по рельсам – грязным и щербатым.
Внутри седой артиллерист
гармонь гоняет перекатом,
и сквозь маршрутный перезвон
знакомым вальсом довоенным
смурной вагон заполнил он,
как кровью ссохшиеся вены.
Остатки ржи стирая с рельс,
хоть и с натугой, но проворно
бежал трамвайчик сквозь апрель
и пел: – Я жив! Ты слышишь, город?!
Усть-Ижора
Воды тихой Ижоры вливаются в Невскую вену
здесь, где часто разносят неведомый запах ветра.
Я сюда прихожу, изливая души откровения,
и рукою машу всем снующим в волнах катерам.
В низкий облачный свод упирается храм куполами.
Русский князь в черной бронзе вознесся над створом реки,
словно восемь веков не слизало истории пламя,
и считают секунды до дерзкой атаки полки.
Эту землю когда-то топтали незваные гости
и считали, что им нипочем всемогущий Сварог.
Но сбежали как псы, захлебнувшись немереной злостью,
не испробовав пыли исконных славянских дорог.
Вдруг представлю себе: поднимает волна деревяшку
от обугленной мачты затопленной шведской ладьи,
и как будто вминаю в песок иноземную пряжку
из камзола варяга, что дни здесь закончил свои.
Всколыхнется, как призрак, вдали мудрый старец Пелгусий,
и у плавней рогозных присвистнет ижорский дозор,
в позолотной воде охраняющий зори над Русью
от жестоких мечей, что несли лишь позор и разор.
Но внезапно прервет размышленья звонарь с колокольни:
вновь хлестнет Благовест, разогнав над Невою ворон.
Где-то в недрах груди время древней стрелою уколет,
и опять заскользит по страничкам блокнота перо.