Сегодня, в день его рожденья, Милада была обижена, обижена до глубины души, но не хотела показывать этого. Она обняла плюшевого зайчишку Большого По покрепче и уткнулась личиком в его плюшевую морду. Ее старший брат вез ее к чужим людям, а девочка не понимала, почему не может провести этот день вместе с ним. Почему вообще родители думают, что могут уехать, оставив их одних? Да еще и разделяют при этом, отослав ее к неродной тетке и разлучив с родным братом. Ну и что, что ее изгнание продлится лишь пару дней, даже один день — это слишком долго! Разве кто-то знает, что может произойти за двадцать четыре часа? Никто понятия не имеет, как все может измениться даже в одну секунду.
Девочка недовольно засопела, еще крепче обнимая игрушку.
— Да не грусти ты так, малыш, — Арчи подмигнул сестренке как можно веселее. — Это совсем ненадолго! Глазом моргнуть не успеешь, как мы вновь увидимся! Обещаю… — сам того не ведая, соврал он.
7 (ПОСЛЕ) Теория Алекса
Кристина оказалась не в самом приятном положении. Она сидела на пассажирском сидении старенького седана с человеком, которого никогда не уважала, и со слюнявой псиной, занимавшей заднюю часть автомобиля. Но что ей оставалось делать? Разве у нее был выбор? Жизнь пошла не по сценарию, словно с афиши содрали ванильный плакат, из-под которого проступил другой, разительно отличающийся от первого.
От водителя пахло пивом. На полу валялись опустошенные пачки из-под чипсов. На заднем сиденье стояли бутылки: связка темного и пара бутылок светлого. Отчасти из-за этого она презирала его. Фриер и без того был не самым приятным человеком в городе. Порой казалось, Алекс весил целую тонну. Нет, он не был неприподъемным толстяком. Крепкий, с плотным, не очень большим, но нависающим над ремнем джинсов животом, он создавал впечатление человека, которого невозможно сдвинуть с места, если он не захочет. Это касалось его убеждений, его увлечений, да и всего его поведения в целом. Ни уговоры, ни мольбы, ни угрозы не могли его заставить сделать то, что он делать не собирался. Но с другой стороны, ей-то Алекс никогда ничего плохого не делал, поэтому ненавидеть его она не могла, хотя иногда и хотелось. Он был ее школьным учителем, которого Кристина не видела уже несколько лет. Когда он подобрал ее на обочине, голодную, измотанную и грязную с толпой мертвецов на хвосте, она была так счастлива, когда поняла, что они знакомы. Больше всего Кристина боялась, что ей встретится какой-нибудь незнакомец не в своем уме, который попросту прикончит ее. Но жизнь повернулась к ней лицом, и она не сомневалась, что вполне заслуживает этого.
Это было две недели назад, и теперь восторг приутих. Кристина знала, что он не представляет угрозы. Хотя когда он еще преподавал, его боялись практически все, включая учителей и завучей. Фриер был остр на язык и весьма вспыльчив, но это не делало его злым человеком, по крайней мере, сам он себя именно так и оправдывал. Алекс мог пренебрегать некоторыми нормами приличия, но свое дело он знал назубок. Фриер был хорошим учителем, пока однажды не назвал директора школы «зализанной старой курицей, которая ничего не видит дальше своего клюва» при всем школьном совете, родительском комитете и учениках. Он проработал еще два дня, и больше в школе его никто не видел. Кристина считала его идиотом. Она не понимала, почему он не мог сдержать свой язык за зубами. Хотя сейчас она уже сомневалась в том, что он так уж глуп, ведь каким-то волшебным образом этот забулдыга был все еще жив, когда большая часть ее знакомых уже отдали Богу душу. Хотя возможно, дело в том, что дуракам везет. Для него эта скоротечная эпидемия началась и кончилась насморком, в то время как отец Кристины у нее на глазах превратился сначала в живой, а затем и в мертвый ходячий мешок с костями. Она отмахнулась от этой мысли, не желая погружаться в печаль. За окном размеренно мельтешили деревья. Ехали они не быстро, машина выдавала около шестидесяти километров в час. Могла бы и больше, но Алекс Фриер любил свою железную крошку и не хотел угробить ее сейчас, когда ни в одном автосервисе он не найдет для нее мастера.
Они ехали без музыки и пустого трепа. Это и раздражало, и успокаивало. Ей не хотелось ни песен, ни аудиокниг, но и ехать со вздорным бывшим учителем в полной тишине было почти невыносимо. «Тишина — первый враг неспокойной совести», — говорила ее бабушка и в чем-то была права. Тишина всегда обнажает мысли, от которых хочется убежать. Вот и сейчас Кристина попала в осаду этих беспокойных роящихся в голове мух. Она была благодарна Алексу за то, что тот подобрал ее, накормил и, можно сказать, взял под защиту. Но это так тяготило ее. Ей было непривычно и неприятно от того, что она в долгу перед позором всей школы, несмотря на то, что сейчас репутация не имела уже никакого значения. Факты оставались фактами. Благодаря склочному Алексу, ей даже несколько раз удалось принять подобие душа, чего Кристина постоянно желала и своему водителю. Запах алкоголя, чипсов и пота был не лучшим, но постоянным попутчиком.
Она прижималась лбом к стеклу, желая отвернуться и спрятаться от Алекса. Перед глазами проплывали сельские домики, деревья, разбитые машины, изредка мертвые, а порой и полуживые тела. Наблюдая смену декораций за окном, Кристина нарушала негласное правило всех путешествующих: «не вглядывайся в то, что размазано по обочине». Если раньше на дороге можно было увидеть труп сбитого животного, неосторожно выскочившего на дорогу, или птицы, которой было мало неба, то теперь можно было насмотреться не на один диагноз у психиатра. Хотя, смотри, не смотри, машина каждый раз подпрыгивала, переезжая чью-то конечность, от чего Кристина прикладывалась лбом о стекло. Лишь когда она уже почти набила шишку, решила подложить под голову куртку.
Из депрессивно-апатичного состояния ее вывел его вопрос, однако осознав его, она тут же впала в ступор.
— Как ты относишься к самоубийцам? — прогремел глубокий чуть захмелевший голос.
— Что? — только и произнесла она.
— К самоубийцам… — повторил он. — Как относишься?
Она молчала. В отверстии для воды между их сиденьями стояла начатая бутылка пива, первая за сегодня. Алекс отхлебнул из нее.
— К спрыгнувшим с моста, наглотавшимся таблеток, перерез…
— Я поняла, поняла! — раздраженно перебила она.
— И что думаешь?
— Это намек? Я вам так надоела?
Он едва заметно улыбнулся.
— Нет, просто тема для разговора. В нынешние дни, думаю, довольно актуальная.
— Я… я об этом не думаю. Я не знаю. Это, — она поморщилась, — странный вопрос.
— Я думаю, — сказал Алекс и, отхлебнув еще пива, вернул бутылку на место, — что человек должен проходить через все, что пошлет ему судьба. Вот, например, сейчас. Я видел людей, которые пускали себе пулю в лоб или травились таблетками. Они так боялись столкновения с действительностью, что уходили, даже не попробовав побороться.
— Не всегда дело в страхе. Иногда…
Теперь перебил он, и это разозлило ее. Создалось впечатление, что Алекс задает вопросы не для того чтобы услышать ответ, а чтобы продемонстрировать свой.
— Я знаю, о чем ты хочешь мне сказать, понимаю, — он сказал это, чуть скривившись и описав кистью руки круг в воздухе, словно пытался перемотать диалог вперед. — Иногда, старуха с косой посылает перед собой своего гонца, который приносит, например, рак легких или еще что. А ты думаешь: «О, за что же мне это? Я же такая хорошая… бла-бла-бла». Это другая песня, но мелодия все та же, ведь даже в этом случае, я считаю, что вселенная справедлива.
Она удивленно уставилась на него.
— То есть, Вы хотите сказать, что когда ребенок болеет лейкемией, это все он заслужил? И этот мир, такой, каким он стал теперь, мы тоже заслужили?
— Ребенок, может, и не заслужил, но вот его родители вполне могли заслужить. Или не родители, а другие окружающие его люди.
Она помолчала, а потом с вызовом заявила:
— Вам никто не говорил, что у вас логика серийного убийцы?
Он расхохотался. Запах пива, витавший в воздухе, стал для Кристины почти видимым.
— Ты слишком узко мыслишь, девочка, — он постучал указательным пальцем по виску, — этот новый мир мы очень даже заслужили. Я вообще удивлен, что это не произошло раньше. Справедливость часто приходит в извращенной, завуалированной форме, но она есть, поверь мне.
— Мне интересно, а то, что жена бросила Вас и забрала ребенка тоже справедливо, да? — она выплюнула эти слова, как пулю покрытую ядом.
— Да, все верно.
Поняв, что удар не попал в цель, ей захотелось ужалить его еще сильнее.
— И то, что вы не видите своего ребенка тоже спра…
Он не дал ей закончить.
— Речь не обо мне, — сказал он, на удивление спокойно. — Я просто хотел сказать, что если ты можешь помочиться и испражниться без посторонней помощи, значит, не имеешь права убивать себя. Понимаешь?
Она не ответила. Ей захотелось ткнуть его носом в то, что если не можешь сделать этого сам, то получается — должен убить себя. Но она понимала, что он говорит не об этом, и ей не подловить его, перевернув его слова с ног на голову. Он немного подождал и продолжил.
— Что касается справедливости… — Алекс помолчал, подбирая слова. — Я думаю, все, что происходит в мире — итог поступков людей. Загрязненная экология, это чья вина? Только ли толстого богатого дяди, который сливал отходы в реки? Или, может, каждый из нас тоже чуть-чуть в этом виноват? Может отсюда и болезни у детей, которые не заслужили ни они, ни их родители, а? Что, если мы отвечаем не только каждый за себя? Может, мы все вместе отвечаем за все, что творим. Что, если мы делим общую вину? Что-то вроде коллективной ответственности…
— У Вас настолько извращенное понятие о справедливости, что я даже продолжать этот разговор не хочу.
— Ты вообще не понимаешь, к чему я веду, да? — Кристина восприняла этот вопрос как риторический. Пауза продлилась почти полминуты, прежде чем он опять заговорил. — Я Алекс Фриер. Что бы ни случилось, старуха с косой не получит меня по доброй воле. Я не пущу себе пулю в лоб, понимаешь? Но вот если меня укусят…