С течением времени были сделаны первые наблюдения о регулярности природных явлений и их подчинении законам, отчего силы природы потеряли свои человеческие черты. Но человеческая беспомощность осталась, а вместе с нею – тоска по отцу и по богам. Боги сохраняют свою тройственную задачу: они должны изгонять ужасы природы, примирять людей с жестокостью судьбы и компенсировать им страдания и лишения, которые наложила на них цивилизованная совместная жизнь[7].
Вот каким образом Фрейд отвечает на вопрос: «В чем заключается внутренняя мощь религиозных доктрин и каким обстоятельствам эти доктрины обязаны своей эффективностью независимо от рационального одобрения?»:
Выдаваемые за знание, они [религиозные представления] вовсе не являются ни предпосылками опыта, ни конечным результатом мышления; это иллюзии, исполнение древнейших, сильнейших и самых настойчивых желаний человечества; тайна их силы кроется в силе этих желаний. Мы уже знаем, что пугающее ощущение детской беспомощности пробудило потребность в защите – в защите посредством любви; эту защиту ребенку предоставляет отец. Осознание того факта, что эта беспомощность растягивается на всю человеческую жизнь, вынуждает и далее цепляться за отцовскую фигуру, теперь уже более могущественную. Добрая власть божественного Промысла смягчает страх перед жизненными опасностями; установление нравственного миропорядка обеспечивает торжество справедливости, каковая столь часто остается неосуществимой внутри человеческой культуры; продление земного существования в грядущую жизнь вводит пространственные и временные рамки, в которых и происходит исполнение указанных желаний. Ответы на загадочные для человеческой любознательности вопросы – например, как возникло мироздание или как связаны между собой тело и душа – обусловлены полным согласием с исходными обоснованиями этой системы. Для индивидуальной психики оказывается несказанным облегчением ситуация, когда конфликты детского возраста, коренящиеся в отцовском комплексе (их невозможно преодолеть полностью), постепенно устраняются и получают приемлемое для всех разрешение[8].
Таким образом, Фрейд видит в инфантильной ситуации возможность религиозной установки; он видит ее относительную необходимость в бессилии и беспомощности человека перед лицом природы и приходит к заключению, что в условиях все большего контроля человека над природой религию следует рассматривать как иллюзию, которая становится излишней.
Резюмируем сказанное выше. Человек стремится к максимуму удовольствия; социальная реальность вынуждает его отказывать себе в удовлетворении множества импульсов, и общество ищет способы компенсировать индивиду этот отказ удовлетворением других импульсов, безвредных для общества – точнее, для господствующих классов.
Эти импульсы по сущности своей таковы, что их возможно удовлетворить в фантазиях, особенно в коллективных фантазиях. Подобное удовлетворение выполняет в социальной реальности важную функцию. Поскольку общество не допускает реального удовлетворения, фантазийное служит ему заменой и превращается в мощную опору социальной стабильности. Чем больше число импульсов, от которых человека вынуждает отказываться реальность, тем сильнее должна быть забота о компенсации. Воображаемое удовлетворение выполняет двойную функцию, характерную для любого наркотика: оно одновременно имеет болеутоляющий эффект и сдерживает желание активно изменить реальность. Общее воображаемое удовлетворение имеет неотъемлемое преимущество перед индивидуальными грезами: благодаря своей всеобщности эти фантазии воспринимаются сознанием так, будто они реальны. Иллюзия, которую разделяют все, становится реальностью. Древнейшим видом такого коллективного фантазийного удовлетворения является религия. По мере постепенного развития общества фантазии все более усложняются и рационализируются. Сама религия становится более дифференцированной, а вокруг нее, как средства выражения коллективных фантазий, возникают поэзия, искусство и философия.
Подытоживая, скажем, что религия имеет тройственную функцию: для всего человечества – утешение в тяготах жизни; для огромного большинства людей – поощрение эмоционального принятия своей классовой ситуации; а для господствующего меньшинства – облегчение чувства вины, вызванного страданиями тех, кого они эксплуатируют.
Цель дальнейшего исследования состоит в тщательной проверке вышеприведенных утверждений путем изучения краткого отрезка развития религии. Мы попытаемся продемонстрировать, какое влияние социальная реальность имела в конкретной ситуации на конкретную группу людей и как эмоциональные тенденции нашли выражение в определенных догматах, в коллективных фантазиях, а также показать, какие психические перемены повлекла за собой перемена в социальной ситуации. Мы попытаемся рассмотреть, как эти психические перемены нашли выражение в новых религиозных фантазиях, удовлетворивших определенные бессознательные импульсы. Таким образом мы проясним, насколько тесно перемены в религиозных концепциях связаны, с одной стороны, с переживанием различных возможных младенческих отношений с отцом и матерью, а с другой стороны, с переменами в социальной и экономической ситуации.
Ход исследования определяется методологическими предположениями, упомянутыми ранее. Его цель – понять догмат на основе изучения людей, а не людей на основе изучения догмата. Таким образом, мы попытаемся, во-первых, описать совокупную ситуацию социального класса, в котором зародилась раннехристианская вера, а также понять психологическое значение этой веры с точки зрения совокупной психической ситуации этих людей. Затем мы продемонстрируем, насколько изменилась ментальность этих людей в более поздний период. Наконец, мы попытаемся понять бессознательное значение христологии, явившейся конечным продуктом трехсотлетнего развития. Рассматривать мы будем в основном раннюю христианскую веру и Никейский догмат.
3. Раннее христианство и его идея Иисуса
Любую попытку разобраться в истоках христианства необходимо начинать с изучения экономической, социальной, культурной и психической ситуации его первых последователей[9]. Палестина входила в состав Римской империи и была заложницей условий ее экономического и социального развития. Августинский принципат обозначил конец господства феодальной олигархии и способствовал торжеству городского гражданского населения. Увеличение объема международной торговли никак не улучшило положения широких народных масс, не способствовало удовлетворению их повседневных нужд; в нем была заинтересована лишь тонкая прослойка владетельного класса. Крупные города в беспрецедентных количествах наводнил безработный и голодный пролетариат. Из всех городов за исключением Рима, в Иерусалиме пролетариат такого типа был наиболее многочисленным. Ремесленники, которые обычно работали только на дому и по большей части принадлежали к пролетариату, с легкостью нашли точки соприкосновения с нищими, разнорабочими и крестьянами. И в самом деле, иерусалимские пролетарии находились даже в худшем положении, нежели римские. Они не обладали гражданскими правами римлян, а императоры не удовлетворяли их насущных физических и духовных потребностей ни щедрой раздачей зерна, ни изощренными играми и зрелищами.
Сельское население было измучено бременем необычайно высоких налогов и либо попадало в долговое рабство, либо, как случалось с мелкими фермерами, вовсе теряло средства производства или свои небольшие землевладения. Одни из этих фермеров пополнили ряды городского пролетариата Иерусалима; другие обратились к отчаянным средствам, таким как кровопролитные политические восстания или грабежи. Над этим обедневшим и отчаявшимся пролетариатом возвысился в Иерусалиме, как и по всей Римской империи, средний экономический класс, хоть и страдавший от римского давления, но, тем не менее, экономически стабильный. Еще выше этой группы располагался малочисленный, но могущественный и влиятельный класс феодальной, духовной и денежной аристократии. Существенный экономический раскол внутри палестинского населения сопровождала и социальная дифференциация. Политическими и религиозными группами, представлявшими эти различия, были фарисеи, саддукеи и ам-хаарец. Саддукеи принадлежали к богатому высшему классу: «Последователи [их] учения немногочисленны, но все это люди высочайшего положения»[10].
Хотя на стороне саддукеев – богачи, Иосиф не находит в их манерах аристократизма: «Отношения же саддукеев между собою суровее и грубее; и даже со своими единомышленниками они обращаются как с чужими»[11].
Под этим небольшим феодальным высшим классом находились фарисеи, представлявшие городское население среднего и более мелкого уровня. «Фарисеи сильно преданы друг другу и, действуя соединенными силами, стремятся к общему благу»[12].
Фарисеи же ведут простой образ жизни и презирают изысканную пищу; они следуют голосу рассудка и делают то, что он считает для них благом, полагая, что должно стремиться к тому, чтобы всегда применять на практике предписания рассудка. Также они почтительно относятся к пожилым и не осмеливаются противоречить введенным ими обычаям. Несмотря на то, что, по мнению фарисеев, все происходящее свершается по воле судьбы, они не отнимают у человека свободы действовать, как он почитает нужным, поскольку считают, что по желанию Бога все события должны решаться отчасти волею судьбы, отчасти волею людей, которые действуют либо добродетельно, либо порочно. Также они верят, что душа имеет в себе бессмертную силу и что после смерти ожидают их награды или наказания согласно тому, добродетельно ли или порочно прожили они земную жизнь; последние будут подвергнуты вечному заточению, а первые смогут воскреснуть и жить снова. Благодаря этим своим уче