Либо ставить попами сыновей попов. Тогда, после смерти отца семейства, вдова с младшими детьми переезжает к старшему сыну, и, если не благоденствует, то хотя бы не мозолит глаза своим попрошайничеством.
Здесь, в «Святой Руси», дети постоянно наследуют профессиональные занятия своих родителей. Это нормально, общепринято. Их собственные склонности, способности — малоинтересны. Хотя бывают и исключения — Алёша Попович, например.
Либо отдать приход зятю. Если он женат на дочери покойного и пригоден к рукоположению в сан. Или уже рукоположён в диаконы, так что возможен следующий шаг в его карьере — рукоположение в пресвитеры.
Стремление к браку в такой ситуации — возникает обоюдное. И — весьма острое. Помяловский описывает некоторые хитрости, которые случались в этом процессе. Например, потенциальному жениху на смотринах показывали миленькую и молоденькую родственницу, и уже только в церкви под венцом он видел — с каким «крокодилом» ему век вековать.
Итак, или сын «с умом», или такой же зять. Тогда их ставят на приходы, и вдова сохраняет в их домах статус старшей хозяйки, а её дети получают нормальное кормление и воспитание. Иначе — нищета и попрошайничество до конца жизни.
А как у них тут, в Невестино? После моего «яйца гранитного страуса»…
Христодул — старший сын покойного. Слишком мал летами для рукоположения. Может, зять какой имеется? С «умом»?
Кроме хозяйки по двору мечется ещё одна бабёнка в чёрном. Явно моложе попадьи. От безделья интересуюсь у местных — это кто? И нарываюсь на очередной сочувственно-злорадный рассказ «о тяжёлой женской доле». Трое местных мужичков, перебивая друг друга и, дополняя явно придуманными подробностями, взахлёб излагают нам местную сплетню.
Никогда не любил сплетников. Агата Кристи как-то сказала: «Любой разговор — это способ помешать думать». Сплетня — особенно. Но здесь именно сплетни дают мне «информацию для размышления».
— Это-та? Дык это ж дщерь! Ну! Старшенькая. Покойничек-то, того, Трифеной её нарёк. По святомученице. А тут же ж… как назвал дитё, так оно, значиться, и жить будет.
Насколько я помню, святая мученица Трифена происходила из города Кизика. Она добровольно предала себя на страдания за Христа. Её бросали в раскалённую печь, вешали на высоком дереве, бросали с высоты на острые камни, отдавали на съедение зверям, но Господь хранил её невредимой. Наконец, когда все эти чудеса с несгораемостью-неразбиваемостью-ненадкусываемостью всем надоели, она была растерзана разъярённым быком.
До быка дело ещё не дошло, да и все остальные… запланированные приключения с этой мученицей ещё не случились. Правда, случились «незапланированные».
Бегает баба по двору шустро. Да какая она баба! Девчонке лет 13. Но уже «баба» поскольку была замужем. Но не вдовица — разведёнка, что по здешним местам-временам — редкость.
Мне-то в моё время попалась как-то на глаза история о турчанке, которую в 7 лет выдали замуж, а в 11 уже развели. В моей России распадается половина брачных союзов. «Не сходить ли, девки, замуж?» — стало уже довольно распространённой женской народной мудростью. Вот тут мы «впереди планеты всей»! Всякие американцы с европейцами… да ну, отстой! Только белорусы и украинцы нас обгоняют. В процентном отношении. А тут, на «Святой Руси», с этим делом как?
Отношение к «пущенницам» (разведённым женщинам) в святорусском обществе — осуждающе-сострадательное, как к «порченным». Русские князья, начиная войны со своими тестями, неоднократно начинали их с развода. Что и самой женщиной, и её отцом воспринималось как тяжкое личное оскорбление.
Из наполненных вздохами, «твоюматями» и намёками наших рассказчиков вырисовывается такая картинка.
Год назад, когда этой Трифене исполнилось 12 лет, её батюшка, ныне покойный отец Геннадий, выдал дочь за сына другого приходского попа вёрст сотни за две вниз по реке. То ли предвидя свою скорую смерть, озаботился наличием «жениха с умом», то ли просто спешил избавиться от лишнего рта. Но не тут-то было.
Вскоре после возвращения родителей со свадьбы — дочь им вернули. Мотив: «невеста — нечестная». В смысле — не девственница. Сваты требовали возвращения подарков, уплаты неустойки, компенсации расходов и публичного извинения.
Вплоть до 18 века отношение к добрачным связям девушек в крестьянской среде оставалось терпимым. Но здесь — не русский народ, а русское духовенство. Отдельное сословие со своими правилами и представлениями о допустимом. И — набором «уместных наказаний» за нарушения границ этого «допустимого».
Сцены похищения девушек очень красиво изображались древними греками на их древнегреческих блюдах, вазах, кубках и прочей посуде. Да и позднее есть масса великолепных картин разных эпох и стилей. А вот сцена возвращения — как-то в искусстве не освещена. «Возвращение блудного сына»… несколько не в тему, а «Возвращение блудной дочери», хоть и присутствует в массе телесериалов, но на стенке в Эрмитаже не висит — Рембрандтов у нас маловато.
А зря: зрелище было красочное. Громкие публичные оскорбления, эмоциональные цитирования «Евангелий» и «Апостолов», попытки рукопашного боя между батюшками с прореживанием бород, «женский бокс» — между матушками, с разрыванием одежд и выдиранием волосьев, дуэль на пастырских посохах, три попытки метания девушки с лодки на берег и обратно — кто дальше метнёт…
Всё село развлекалось два дня, на третий сваты ушли «не солоно хлебавши» — Геннадий подарков не вернул и дочь назад не принял. Но дело не закончилось — через полгода Трифену всё-таки вернули в родительский дом. Уже разведённую по епископскому суду по основанию: «супружеская измена».
«Церковный Устав Ярослава Мудрого» даёт 5 статей-причин для развода.
Самое первое и важное:
«Аще услышите жона от иных людей, что думають на царя или князя, а она мужу своему не скажете, а опосле объяснится, — разлучити».
Русская Православная Церковь всегда была более всего озабочена доносами по политическим мотивам. Больше, чем нормами собственно христианскими. Сначала — «государственная измена», потом — «супружеская»:
«Аще застанете мужь свою жону с прелюбодеем или како учинить на нее исправу с добрыми послухы, — разлучити».
Понятно, что «Церковный Устав» несимметричен: преступницей является только женщина. «Аще застанете мужь свою жону…», но не наоборот. А иначе и быть не может: «Евины дочки», «сосуд с мерзостью».
Апостолу Павлу, проповедовавшему в среде язычников-эллинов в огромном, семисоттысячном в ту эпоху, процветающем экономически и культурно, Коринфе, приходилось использовать несколько иные формулировки. Но — с близким смыслом. В Первом послании к корифнянам им установлено:
«А вступившим в брак не я повелеваю, а Господь: жене не разводиться с мужем, — если же разведется, то должна оставаться безбрачною…».
Это апостольское правило в отношении женщин вполне действует на «Святой Руси». Но — не для мужчин: в Московской Руси и Императорской России почти все прошения к церковным иерархам «обманутых» мужей о разводе сопровождаются прошениями о разрешении вступить в новый брак с очередной «суженной». Что заставляет усомниться в истинности «обмана».
Вокруг этого строится, уже в последней четверти 19 века, сюжет пьесы «Красавец-мужчина» А.Н. Островского:
— Нужно, Зоя, чтоб ты была виновата.
— Как виновата, в чем?
— Чтоб я мог уличить тебя в неверности несомненно, со свидетелями.
Цена вопроса — полмиллиона от следующей потенциальной жены:
— Она старуха и безобразна до крайности. Мы часто встречались с ней у моих знакомых; она думала, что я холостой, и на старости лет влюбилась в меня до безумия… обещала мне полмиллиона, если я разведусь с тобой.
У Островского в пьесе — хэппиэнд. Зло — наказано, добродетель — торжествует, все — смеются. Это же комедия!
На «Святой Руси» — не смешно: Трифену — «застали», наказали, осудили и выгнали. Рассказчики с восторгом обмусоливали подробности, старательно изображая из себя «подсвечники» — те, кто «свечку держал», перемежая придуманные, похоже, подробности, старательными сожалениями о неудачном жизненном жребии юной поповны:
— Уж она-то и умница такая, и по русским и греческим книгам читает, и весь «Часослов» назубок знает, и слова от неё никто худого не слышал, и ходит тишком, глаз на парней не пялит, задницей не крутит, а вот же — сбляднула до свадебки… потом-то никто бы и не заметил…
Ну, положим, дело не в факте, а в желании сделать его общеизвестным. Один из германских аристократических домов имел странную семейную традицию — простыни после первой брачной ночи старательно сохранялись для потомства. В 21 веке этот шкаф с постельным бельём за несколько веков — попал в руки медиков. Проведённый анализ показал, что, за исключением двух случаев, пятна на простынях не содержат человеческой крови. Куриная, свиная, баранья…, вишнёвое варенье, рябиновый сок… Безусловно — вино, позже — встречаются томаты. И никаких проблем — вполне благопристойная благородная династия из высшей европейской аристократии. Технология введения новобрачного в заблуждение по этому поводу описана, например, в китайских «Речных заводях» — первом в истории романе в жанре «уся», ещё в 14 веке. У девчушки просто не было толковой учительницы.
Пейзане начали бурно дебатировать персону предполагаемого «ходока», который «испортил девку». Один из рассказчиков, оказавшийся, по мнению туземцев, вероятным кандидатом, возмутился до чрезвычайности:
— Да вы шо! Она ж чернавка! Да ты ж глянь-то на неё — у её же морда чёрная! Как у эфиопья. Будто со свиньёй целоваться!
Я уже говорил, что присутствие меланина в коже воспринимается на «Святой Руси» как большой недостаток. «Смуглянка-молдаванка» здесь — уродица, «второй сорт». Впрочем, это представление о женской красоте действовало не только в «Святой Руси», но и большую часть российской истории вообще. Чернышевский в «Что делать?» пишет:
«Когда Верочке подошел шестнадцатый год, мать стала кричать на нее так: „отмывай рожу-то, что она у тебя, как у цыганки! Да не отмоешь, такая чучела уродилась, не знаю в кого“. Много доставалось Верочке за смуглый цвет лица, и она привыкла считать себя дурнушкой».