вались тайные монастырские тюрьмы. Там десятилетиями сидели без света и человеческого голоса те, кто совершил преступления против церкви и государства. Это были ужасные камеры – глубоко под землей, крохотные, сырые и холодные. Несчастных узников там приковывали тяжелыми цепями к железному кольцу в стене…
– Жуть какая-то, – вздрогнул Алешка.
– Конечно, жуть, – согласился Афанасий Ильич. – Но вообще-то монастыри играли положительную роль в развитии государства.
– Тем, что людей на цепи сажали, да? – язвительно усмехнулся Алешка.
– Не только этим, конечно… Но ведь в монастырях, как правило, были больницы для бедных людей, школы, богатые библиотеки. А главное – монахи вели летописи. И теми знаниями прошлого, нашей истории, какими обладает сейчас современность, мы обязаны этим летописцам.
Афанасий Ильич набил трубку и выпустил клуб дыма.
– А когда в подземелья-то полезем? – спросил Алешка. – Цепи ржавые смотреть?
– Ну… К этому надо подготовиться. Это не так просто. Завтра я в город съезжу, привезу план подземелья. Фонарики нам будут нужны, теплая одежда.
– Пища и вода, – добавил Алешка. – А то вдруг заблудимся.
Он с таким интересом стал обсуждать с архитектором предстоящий «экскурс», что мне подумалось – вовсе Алешку не ржавые цепи интересуют, а что-то другое, более современное.
Мы, в самом деле, набрали в поле всяких цветов и принесли их маме. Она обрадовалась, разобрала их и поставила на стол в самую большую банку с водой. И в нашем стойбище стало еще уютнее и приветливей.
Папа с дядей Федором уже вытащили из машины двигатель, уложили его на брезент и приступили к разборке. А чтобы было «больше пользы и меньше вреда», мы им помогать не стали, а, забрав ведро, понесли его в Пеньки, чтобы вернуть Ирине Петровне. И захватили с собой по паре яблок на случай столкновения с козой Васькой.
Но коза оказалась не глупой. Едва завидев нас, она тут же спряталась в кустах и злобно мекала оттуда, но напасть не решилась.
Мы подошли к дому доктора, и тут из его калитки вышел, как нам показалось, мелкий суворовец. Но это был взрослый человек в милицейской форме. Тот самый гаишник, который разбирался на дороге с водителями фуры. Форма на нем висела, как на пугале, видно, нужного маленького размера в милиции не нашлось.
Он прошел мимо нас по своим делам, а я подумал – чего ему здесь надо? Ведь его дела – не здесь, а на шоссе. Обеспечивать безопасность дорожного движения.
Чуть в сторонке, возле какого-то бревенчатого сооружения, вроде бани, стояла машина с буквами «ДПС» на борту. Гаишник сел в нее и будто исчез, его из-за руля не стало видно – такой он был маленький. Как он поедет-то? Ему, при его росточке, стоя надо машину водить.
Но ничего, справился. И умчался, напылив колесами на яблони и другие окрестные деревья.
Мы отдали ведро Ирине Петровне, еще раз поблагодарили ее за яблоки.
– Кончатся – опять приходите, – радушно сказала она. – У нас их полно, не выбрасывать же.
– К вам даже гаишники за яблоками ездят, – с фальшивым уважением сказал хитрец Алешка.
– Это не ко мне, – отмахнулась Ирина Петровна, – не за яблоками. Это к мужу. По делам. Пациент. У него хронический насморк.
У него еще и насморк, с жалостью подумал я.
– И бессонница, – вдруг добавил вполголоса Алешка, словно прочитав мои мысли. – Мелкий и болезненный.
Но в голосе его не было сочувствия.
Глава VIIIСВЕТ В НОЧИ
– Знаешь, что? – сказал Алешка. – Мне в голову мысль пришла.
Пусть уйдет, хотелось мне сказать, не держи ее. Потому что я знал: за мыслью у Алешки сразу идет действие. И, как правило, решительное и не всегда похвальное. С точки зрения родителей.
Не дождавшись ответа, Алешка продолжил:
– Давай проверим, кто по ночам в монастыре ревет, а? Боишься? Прямо скажи.
Ну как старший брат прямо скажет младшему, что он чего-то боится? Вот и я так же.
– А как мы проверим? – спросил я.
– Я уже все придумал. Ты только поддержи меня, ладно?
…К вечеру Алешка деловито намял кусок хлеба для наживки и сказал:
– Мы пойдем на пруд. Посидим вечернюю зорьку. Чтобы на завтрак у нас рыбка была. Утром она что-то не ловится. – И посмотрел на меня многозначительно.
– Да! – сказал я. – Надо вам показать, кто у нас рыболовы, а кто нет!
– Это мы – нет? – возмутился папа. – Ладно, посмотрим, что вы там высидите. На вечерней зорьке.
– Комаров покормят – и все, – поддержал его дядя Федор. – Да пущай идут. Меньше вреда…
– Только не купаться, – сказала мама. – Обещаете?
Мы пообещали и, забрав удочки и хлеб, отправились на красивый пруд, который никак не хотел расставаться со своей рыбой.
На пруду Алешка воткнул обе удочки в песок и отошел полюбоваться.
– Нормально, – сказал он. – Родители посмотрят – а мы вроде как на берегу сидим. Здорово придумал?
– Здорово, – согласился я. – А если они нас звать начнут?
– Ну и что? Мы сидим, молчим, не отзываемся. Чтобы клев не спугнуть. Здорово?
Все предусмотрел!
…На тропочке, что шла к деревне, мы пересеклись с возвращающимся из города Афанасием Ильичом. Он тащил на спине огромный рюкзак, а в руках еще по сумке.
– Ну что, коллеги? – обрадовался он. – Совершим завтра экскурс по таинственным подземельям? Вы готовы?
– А вы? – спросили мы.
– Во! – он встряхнул рюкзак. – Все, что нужно, привез. Жду вас завтра во дворе монастыря. В десять утра.
Обговорив еще кое-какие детали предстоящего обследования подвалов, мы разошлись по своим делам. Алешка, правда, углядев в одной из сумок связку воблы, беззастенчиво выпросил две самые крупные. И засунул их за пояс. Со стороны поглядишь – бравый горец с кинжалами.
– Тебе не стыдно? – спросил я, когда мы отошли подальше.
– Не очень. Но ведь я для дела их выпросил.
Что ж, я тоже не против такого дела: посидеть на камушке во дворе монастыря и полущить воблу. Но, как оказалось, у Алешки были на нее свои виды. Совсем другие…
Когда мы добрались до монастыря, уже смеркалось. Солнце скрылось за лесом, похолодало. Монастырь мрачными черными развалинами рисовался на фоне красного неба. Ночью он совсем другой, не такой приветливый, как днем. Мягко говоря.
Вечно меня младший брат во всякие приключения втягивает. Не может он жить спокойно. Всюду ему тайны мерещатся, которые он обязательно должен разгадать. Будто, кроме него, некому.
Небо над монастырем, по мере нашего приближения к нему, все больше темнело. И над ним вдруг замелькали какие-то быстрые, неровные тени.
– Это еще что? – спросил я, даже приостановившись.
– Летучие мыши, – махнул рукой Алешка. – Они не кусаются.
Успокоил.
У него всегда так. «Это змеи, они не ядовитые». «Это злая собака, но она не бешеная». «Это настоящий бандит, но мы ему покажем!»
Мы вошли в ворота и поднялись по шатким ступеням наверх. В этом проходе было уже совсем темно. Молодец Алешка – догадался папин фонарик прихватить. А то мы бы тут и ноги поломали, и шеи свернули. В этой древней тьме.
На башне мы устроились у самого крепкого зубца и стали ждать. Вот только чего? Бешеной собаки или настоящего бандита?
– Давай воблу, – сказал я. – Почищу.
– Щас! – возразил Алешка. – Я для того, что ли, унижался?
– А для чего? – удивился я, не представляя, на что еще нужна вобла.
– Узнаешь, – сказал Алешка.
Мы долго сидели на башне, любовались небом, в котором начали появляться еще слабенькие звездочки, болтали о всякой ерунде, вздрагивали, когда рядом с нами беззвучно, а то и с тонким свистом (или писком) мелькали и шарахались летучие мыши – единственные, кроме ящериц, обитатели заброшенного монастыря.
…Впрочем, не такой уж он оказался заброшенный. Вдалеке, где-то у шоссе, возник свет; вскоре послышался шум двигателей. Он не прерывался, только громче становился, а свет фар то исчезал, то вновь вспыхивал в темной ночи.
Мы затаились – похоже, сюда ехали какие-то машины. И похоже – почему-то стараясь оставаться незамеченными, раз уж они то включали, то выключали свои фары.
Вскоре приблизились два не очень больших фургончика. Они проехали под нами, через ворота башни, свернули во дворе, двинулись вдоль стены, посверкивая фарами и габаритками, и исчезли. Только еще долго слышался шум их моторов, постепенно затихая.
Ну вот, что им тут надо, скажите? Ночью, в заброшенных развалинах.
– Может, они ночевать здесь будут? – предположил я. – Боятся ночевать на шоссе: вдруг их тоже ограбят.
– Может, – задумчиво сказал Алешка. – А может, совсем наоборот.
– Это как? – удивился я.
Но ответа не получил. Алешка, пока свои дикие, но симпатичные выводы до конца не сделает, ни за что не скажет.
– Пошли домой? – спросил я с надеждой. – Наши родители рыбки заждались.
– Мне кажется, – сказал Алешка, – нужно немного подождать.
Он сказал это таким тоном, будто чего-то опасался или в чем-то хотел убедиться.
И он оказался прав. И в том, и в другом.
Долго ли, коротко ли, а вдали, там, где скрылись в загадочных глубинах монастыря загадочные машины, снова послышался шум моторов и показался кратковременный блеск фар.
На этот раз моторы гудели тяжело, надрывно, будто машины были сильно нагружены. Они появились во дворе, проехали воротами и постепенно исчезли в дали, совсем уже по-ночному глухой и темной. Только довольно долго еще в этой темноте помигивали рубиновым светом их задние габаритные огоньки…
Вот вам и загадка: приехали ночью в развалины, исчезли там и снова уехали. Почему, зачем? Темное дело.
Мы спустились вниз и торопливо зашагали домой. Было свежо и прохладно. Особенно когда мы шли тропкой через поле. Трава была вся в росе, и мы скоро промокли по колена. Будто шли не тропкой, а по руслу узенького ручья.
– Никому ничего не рассказываем, – предупредил меня Алешка. – Мы весь вечер рыбу ловили, понял?
– Понял. А почему мокрые?