22
Когда на следующее утро Сервас открыл глаза, его келья была залита солнечным светом, по яркости не уступавшим сверхновой. Он взглянул на телефон и выругался: восемь часов утра! Колокол, призывавший монахов к первой службе, накоротко выдернул его из сна в четыре часа, но он так устал, что снова заснул.
Он в спешке принял душ, быстро собрал вещи и отправился на поиски аббата.
– Итак, дело решенное: вы нас покидаете? – сказал тот.
Вид у аббата был искренне разочарованный.
– Мне удобнее переехать в город. В интересах следствия…
– Да-да, конечно, – одобрительно кивнул отец Адриэль, но было понятно, что его нелегко провести. – Но вы будете к нам заглядывать?
Они обменялись теплым рукопожатием.
– Я на это надеюсь. Благодарю за гостеприимство, отец мой, и за то, что уделили мне столько времени.
Сервас повернул к Эгвиву, припарковался у пешеходной зоны в центре города и кое-что себе купил: нижнее белье, несколько футболок на смену, джинсы, шерстяной пуловер на вечернюю прохладу, две рубашки и прежде всего – зубную щетку и пасту. В аббатстве он чистил зубы мылом, к тому же у него кончился запас антиникотиновой жвачки. После этого он отправился в «Отель у вершин».
– У нас осталась всего одна комната, под самой крышей, – устало ответила женщина средних лет, словно ей было невыносимо видеть свой отель заполненным. – Обычно мы ее не сдаем, но, учитывая обстоятельства… Я распоряжусь, чтобы ее проветрили и убрали. Через час будет готова.
– Привет, – послышался рядом чей-то голос.
Он посмотрел вниз и увидел кудрявого мальчугана, который прислуживал им с Ирен накануне.
– Привет, Матис. А почему ты не в школе?
– Математичка не может приехать из-за оползня, – ответил мальчик. – Коллеж ищет кого-нибудь на замену.
– Они хотят пригласить другого учителя, который живет здесь, – пояснила мать Матиса. – Но для этого им надо все организовать.
– А лично мне и не к спеху, – заметил Матис, барабаня пальцами по клавиатуре планшета.
Дожидаясь, пока ему приготовят комнату, Сервас отправился в жандармерию и обнаружил там Ангарда. Новости были скверные: ремонтники оценили ущерб и решили, что на починку дороги уйдет не меньше нескольких недель, а может, и целый месяц.
– Даже так? – удивился Сервас.
– Надо расчистить завал размером в десять тысяч кубов, а для этого нужны пятьсот грузовиков. К тому же надо укрепить склон, чтобы в непогоду на дорогу не обрушилось еще несколько тысяч кубов земли, камней и обломков скал… Как в Андорре, где пришлось работать две недели, чтобы расчистить дорогу, и задействовать четыре экскаватора и двадцать рабочих. Дорога там была более важная, чем у нас: четыре тысячи машин в день… Тут еще вот какое дело, – озабоченно прибавил Ангард.
Сервас взглянул на него.
– Наверху нашли следы взрывчатки: это явно криминал…
«Ну, вот вам и сюрприз», – подумал Сервас. А где-то недалеко рыскал тот, кто дергал за ниточки. И пока все они оказывались его марионетками. А он всегда был по крайней мере на шаг впереди… И в этой долине, где всем все известно, он был в курсе каждого их движения. Сервас услышал стрекот винта, взбивавшего воздух, и посмотрел в окно. Сквозь плексиглас кабины он различил силуэт пилота.
– Вертолеты начали летать, – прокомментировал Ангард. – Всем вдруг срочно понадобилось выехать из долины, но трафик ограничили четырьмя полетами в день.
Створки застекленной двери раздвинулись.
– Вот вы где, – сказала Циглер, входя в жандармерию и посмотрев на часы. – Через пять минут по видео начнут показывать вскрытие. Куда пойдем смотреть?
Все выбрали кабинет Ангарда, у которого на компьютере стояла программа видеоконференции. На экране появились два силуэта в зеленых блузах. В одном из них Сервас узнал высокую, стройную брюнетку: доктора Фатию Джеллали. Она возглавляла институт судебной медицины в Тулузе. То, что она здесь, новость отличная: доктор Джеллали была очень компетентным и преданным делу специалистом. В ее темных, таких же черных, как и волосы, глазах вспыхнуло удивление.
– Мартен? Вот уж не ожидала вас здесь увидеть… Я полагала, что это расследование ведет ведомство жандармерии?
Он уловил то, что читалось между строк: «А разве вы не отстранены?»
– Я здесь случайно, – сказал он, – и никакого отношения к расследованию не имею. Дело поручено Региональной службе полиции, и ведет его капитан Циглер. Но, поскольку мы когда-то работали вместе, она попросила меня… бросить взгляд.
Он с сомнением покосился на Ирен, в надежде, что доктор Джеллали не станет упоминать о его отстранении в присутствии Ангарда.
– Ну, в таком случае начнем, – нетерпеливо подытожила Джеллали. – Не будем терять времени. Позвольте представить вам доктора Крауса из отделения пульмонологии больницы По. Он будет мне сегодня ассистировать.
Курчавый, как баран, доктор Краус выглядел небрежно и устало, что не должно было внушать доверие его пациентам. Но тот, кто был распростерт на металлическом столе, вряд ли станет возражать.
Тимотэ Хозье, казалось, о чем-то задумался. Живот его уже не был раздут, и тело выглядело даже худым. Ребра выпирали из-под синеватой кожи, покрытой сетью очень темных вен, похожей на рисунок, который выдувают дети, когда дуют через соломинку на чернила, смешанные с водой. Светлые волосы были сбриты, череп вскрыт, так что можно было различить серое вещество мозга, которое поблескивало в свете лампы, как коровья печенка. Серваса удивило, что Ангард так побледнел. Офицер жандармерии явно не привык любоваться на покойников на прозекторском столе.
Оба медика надели пластиковые фартуки, перчатки, маски, защищавшие нижнюю часть лица, и защитные очки.
– Вид синюшный, с почерневшими венами, что типично для агонии при утоплении, – начала доктор Джеллали, – и вызвано попытками утопленника вынырнуть на воздух. Как вам известно, если бы жертва была убита до утопления, тело ее было бы белым, а не синюшным. Кроме того, в дыхательных путях повсюду обнаружены диатомовые водоросли, и возможно, что при вскрытии мы их найдем в тканях и в органах. Диагноз утопление у меня сомнений не вызывает.
Она взглянула на доктора Крауса, который подтвердил ее слова кивком. Казалось, он был одновременно и заворожен, и парализован зрелищем этой высокой красивой женщины, расхаживающей вокруг трупа, как аукционист вокруг произведения искусства.
– Кроме того, мы проанализируем водоросли, найденные в легких, и сравним их с водорослями из водопада, чтобы удостовериться, что тело не утопили в другом месте и не перевезли сюда.
«Учитывая кучу камней, наваленных на него, и веревок, которыми он был обкручен, шансов у него было мало», – подумал Сервас.
– Мы осмотрели головной мозг и черепную коробку жертвы. Этот осмотр позволил заключить, что два сильнейших удара, нанесенных сзади по затылку, не могли его убить, но он, несомненно, потерял сознание.
– Два? – переспросил Сервас.
– Да. И это неудивительно: не так-то легко кого-либо нейтрализовать сразу, так бывает только в кино. Но в этих двух ударах есть кое-что интересное: они разные. Первый был гораздо слабее второго и нанесен в район затылочной кости, второй же нанесен в темя, стало быть, на несколько сантиметров выше… Когда я говорю «первый» и «второй», не относите это к порядку ударов.
– А чем вы объясняете эту разницу? – быстро спросила Циглер.
– Сейчас скажу… Все заставляет думать о том, что нападавших было двое: один меньше жертвы ростом, другой – того же роста или выше и гораздо сильнее первого.
– Двое нападавших? – повторила Циглер.
– «Один меньше жертвы ростом, другой – того же роста или выше и гораздо сильнее первого». К примеру, мужчина и женщина? – поинтересовался Сервас.
– Я сообщаю факты, и все, – ответила доктор Джеллали. – А уж интерпретировать – задача ваша. Ну, да, это одна из гипотез. Но есть и другие.
23
– Двое нападавших, – задумчиво повторила Циглер.
Сервас посмотрел на нее: она целиком погрузилась в свои мысли. В глазах ее загорелся огонек, но тут же погас. Он догадался, что у нее появилась гипотеза, но она не решается ее сформулировать. Вскрытие закончилось, и Ангард вышел из комнаты.
– О чем ты думаешь?
Она бросила на него вопросительный взгляд.
– Ты что, думаешь… ты думаешь, что это были отец и мать?
От этой гипотезы Мартен лишился дара речи.
– Что же, они убили… собственного сына? А мотив какой? – прибавил он, подумав.
– Наркотики… Может быть, он изводил их, требуя денег, и превратил их жизнь в настоящий ад… Может, они больше не могли терпеть… а может, все это время не могли простить ему убийство сестры… Достаточно было крошечной искры, чтобы один из них ударил, а другой довершил дело.
На лице Серваса появилось сомнение.
– И они соорудили всю эту мизансцену, чтобы отвлечь внимание? Ты забыла о смерти Эсани…
– Может, именно он и заставлял Тимотэ ишачить на него дилером и поставлять ему дурь… Они начали с него, думая, что все прекратится. Но все продолжалось…
– Ты что, действительно думаешь, что эти двое способны вот так вот убить? Одного заморозить на льду озера, а собственного сына сунуть под водопад? И что за камушки с символами? Ты их видела, родителей? Два пенсионера… И мать ты видела… А отец ростом намного ниже сына. Нет, что-то тут не складывается. И потом, их сын был наркодилером и в деньгах не нуждался. Я уж не говорю о взрыве, который нас всех тут держит в капкане.
– Пожалуй, ты прав. Получается, что он идиот.
– Нет, – сказал Сервас. – Здесь надо еще подумать. И воздержаться от самоцензуры.
Вернулся Ангард.
– Для совещания все готово.
Белая доска, программа «ПауэрПойнт», низкий потолок и большой разборный стол, на котором уже лежали айпады и ноутбуки: все решили, что оказались в зале заседаний предприятия средней руки. Войдя, Ирен первым делом подошла к окну и задернула шторы, чтобы какому-нибудь фотографу не пришло в голову обессмертить совещание.
– Уберите от меня этот «ПауэрПойнт», – бросила она, указывая на логотип на доске. – Правильно кто-то сказал, что он делает из нас дураков. Я не хочу, чтобы наши рассуждения были сведены к упрощенным схемам и базовым таблицам, и я против установки искусственной субординации, которая приведет к тому, что все мы вслепую пойдем в неверном направлении.
Вокруг стола разместились шесть человек: Циглер, Ангард, двое офицеров из следственного отдела По, которые расследовали убийство Камеля Эсани и прилетели сюда на вертолете, и двое жандармов из Эгвива, проводивших обследование окрестностей, которое ничего не дало. Ближайший населенный пункт находился в километре от водопада, а его обитатели в ночь убийства Тимотэ Хозье крепко спали. Сервас уселся вместе с ними, не представляясь: ему хотелось, чтобы все о нем позабыли. Да и Циглер не стремилась его представить: он вообще не имел права здесь находиться.
– Теперь по поводу компьютера, – продолжила она. – Исследование компьютера Хозье что-то дало?
– Мы обнаружили список клиентов, – ответил один из жандармов, – и указание, сколько кому было продано, а также уплаченные суммы: восемьдесят евро за двадцать пять граммов гашиша, пятьдесят евро за грамм кокаина… Всего около пятидесяти контактов. В общем, самый настоящий мелкий торговец. Беда только в том, что все клиенты зашифрованы под псевдонимами.
– Например?
– Например, Tinderland, elcolombiano57, swaggglife, lunealphane, ubik31, harmony31 – зачитал жандарм, сверяясь со списком.
– Это псевдонимы для «Снэпчата», – послышался чей-то голос.
Ирен с безнадежным видом пожала плечами: то, что наркодилеры пользуются для своих дел мессенджерами, далеко не новость. Это дает им много преимуществ: возможности вести зашифрованную переписку, посылать фото и видео, которые самоуничтожаются через несколько секунд, и сообщения, самопроизвольно исчезающие с сервера получателя, если он их не откроет в течение 24 часов. В Тулузе сделки происходили среди бела дня: на рынках под открытым небом продавали доступ к «интернет-магазинам с самовывозом», где каждый мог найти нужное ему «меню», как в фастфуд-забегаловках. Клиент получает в «Снэпчате» скриншот экрана программы Google Earth, где обозначен выход из метро, наличие наркоты на сегодняшний день и навигатор – как проехать или пройти к означенной станции метро. На месте он ориентируется по стрелам, нарисованным на стенах домов, и по ним выходит на дилера. Разжиться кокаином никогда еще не было так легко. Но это считалось нормальным в стране, которая стала одним из главных потребителей марихуаны в Европе и которую даже колумбийские наркодилеры считали будущим Эльдорадо для сбыта кокаина.
– Мне нужно, чтобы вы идентифицировали все псевдонимы один за другим, – потребовала Ирен, – и нанесли визиты всем, кто под ними скрывается.
В старых кварталах Тулузы за последние два года колоссальное увеличение наркотрафика привело к солидным проблемам для жителей: разрушения, насилие, самовольный захват холлов жилых домов. В некоторых случаях дилеры просто перегораживали лестничные клетки металлическими барьерами, и съемщики жилья не могли попасть домой.
А потом появились чеченцы.
В «Эмпало» в Мирее, в «Семи Денье» в Труа-Кокюс, на площади Фаон в Рейнери появилась новая категория агентов безопасности, которых вербовал главный арендодатель города. Никаких слезоточивых газов, никаких телескопических дубинок, но, когда на чеченцев нападали, они, вместо того чтобы спасаться бегством, бежали навстречу нападавшим. Все или почти все прошли через военные действия в Грозном. Появление этих неуязвимых бойцов, которые не боялись менее опытных и обстрелянных бандитов, было равноценно удару сапогом по муравейнику, уже и так разворошенному в ходе операций антикриминальных бригад. Сработал старый добрый закон пищевой цепочки: зебры и антилопы гну – добыча хищников, а гиены и шакалы услужливо уступили свои места львам и леопардам. Как только самый жадный и свирепый хищник стал на сторону закона, возникли подозрения, что новые «ангелы-хранители» каким-то образом связаны с наркодилерами.
Помнится, Рим незадолго до падения позвал на помощь наемников, чтобы обеспечить безопасность удаленных районов империи.
– Вы можете воспользоваться вертолетом в любое время, если того требует расследование, – подчеркнула Ирен.
– А также туристическими тропами, – съязвил кто-то из присутствующих, – это приобщит нас к спорту.
Послышалось несколько сдержанных смешков, но разрядить напряжение не удалось. Все понимали, что ставки высоки и теперь с них не будут спускать глаз. Да еще вся эта история с оползнем, когда жители долины оказались в западне, отрезанными от мира, может быть, в компании с убийцей… Вот вам все составляющие сценария, который будет занимать внимание публики и всех СМИ на протяжении недель.
– Учитывая личность убитого, первой гипотезой вполне могло бы стать сведение счетов между наркодилерами, – сказала Циглер. – Однако очень уж мудрено обставлено убийство, со странной мизансценой у водопада… Кроме того, здесь есть много общего с убийством Камеля Эсани, которое тоже не подходит под первую гипотезу. На этом этапе расследования, наверное, будет правильным не делать поспешных выводов. И надо еще посмотреть, что скажет отдел по борьбе с наркотиками и их «барабаны»: вдруг кто-то что-то да и услышал…
Затем она в общих чертах обрисовала клиническую картину, установленную доктором Драгоман.
– Машину Хозье нашли в ста метрах от водопада на обочине дороги, – доложила она. – Это говорит о том, что у него с кем-то была назначена встреча… Он не случайно приехал в этот заброшенный уголок долины в два часа ночи.
Все задумались над таким выводом.
– А возле машины есть какие-то следы?
Жандарм, который занимался машиной Хозье, втянул голову в плечи.
– Она… она была припаркована вне ограничительной зоны, – произнес жандарм. – А это значит, что вокруг нее было полно других машин, и там топталось много народу. Если и были какие-то следы, то их… гм… затоптали.
Циглер послала ему убийственный взгляд.
– Но автомобиль отправили в лабораторию прежде, чем произошел оползень, – поспешил он с виноватым видом выложить все, что знал. – Его там сейчас осматривают.
Ирен хмуро кивнула. Уже второй раз случайные улики были утрачены из-за того, что неудачно поставили ленту заграждения.
– Что еще известно насчет Хозье? – спросила она, обернувшись к молодому жандарму с веснушчатым лицом.
– По отзывам тех, с кем он работал в мэрии, у него почти не было друзей, он был одиночка. Говорил мало и не прислушивался к разговорам коллег, большинство из которых его либо ненавидели, либо презирали.
– А был ли такой, кто ненавидел его больше других? Попробуйте порыться в этом направлении.
– Думаю, с нашей стороны кое-что есть, – сказал Ангард, сидевший в торце стола.
– Слушаю.
Элюа прокашлялся.
– Шесть месяцев назад на Тимотэ Хозье напали. Кто-то избил его так сильно, что его положили в больницу. Разумеется, он жалобу не подал, но из больницы в полицию сообщили. Нет заявления – нет расследования. Но в городе говорят, что его избил некий… Жильдас Делайе. Делайе преподает французский в коллеже Эгвива, – прибавил он.
Циглер взглянула на Ангарда с уважением.
– А известно, за что этот Делайе его избил?
– Видимо, его сын был одним из основных клиентов Тимотэ. Он сейчас проходит детоксикацию в больнице. Но повторяю: он о расследовании ничего не слышал.
Циглер быстро взглянула на Серваса.
– Очень хорошо, – сказала она. – Надо нанести учителю визит. Есть что-нибудь еще?
– Почему рядом с первым трупом нашли только два символа, а рядом со вторым – четыре? – неожиданно громко осведомился молодой жандарм с густой, аккуратно остриженной бородой. – Что нам хотел этим сказать убийца? Может, это зашифрованное послание специально для полиции? Так сказать, вызов? Что-то вроде криптограмм знаков зодиака?
Сервас сразу распознал в этом парне зубастого волчонка, который жаждет признания и славы, мечтает быстро прорваться в высшие эшелоны иерархии и которого мало интересуют неприметные и неблагодарные стороны сыскного ремесла.
– Криптограммы знаков зодиака, говоришь? – саркастически повторила Циглер, смерив всезнайку взглядом, начисто лишенным малейшей теплоты. – А почему не Джека Потрошителя?
Вокруг стола раздались смешки. Сервас увидел, как побледнел парень.
– Но мысль интересная. И в самом деле: что убийца пытается нам сказать этими камешками? Круг, треугольник, квадрат и буква X, то есть косой крест… Написаны красным маркером… Что они означают? Напрягите извилины. Идите в своих гипотезах до конца. Не пропускайте ни малейшей детали. И вы поймете: это дело требует невероятных усилий. С такими расследованиями, как это, вам, может быть, и не придется больше столкнуться за всю карьеру. Оно станет расследованием вашей жизни… И вы еще долго будете о нем помнить и думать, даже когда уйдете на пенсию. Будете рассказывать о нем внукам и друзьям, чтобы они поняли, каким увлекательным делом вы занимались. Ну же, сделайте это усилие. Работайте. Копайте. Не довольствуйтесь первой мыслью, пришедшей в голову. Идите дальше. Через страдание к радости, как говорил Бетховен. Или, как говорят спортивные тренеры: no pain no gain, без боли нет победы.
Сервас медленно обвел взглядом сидящих вокруг стола мужчин и женщин, только что с почти религиозным восторгом выслушавших маленький спич Циглер. Надо обязательно найти способ использовать их знания в поиске Марианны. Его неодолимо тянуло вернуться в лес. Где она? Успела ли уйти из долины до оползня? Или осталась здесь в ловушке, как все?
Она где-то здесь, совсем близко, но я не вижу и не слышу ее… Она мертва? Или выжила? Или все еще у похитителя?
Вопросы не давали ему покоя. У него снова возникло ощущение, что дело это не терпит отлагательств. Что время истекает и надо действовать быстро. Но как действовать? И с чего начать?
24
Он вернулся в лес. Поставил машину на залитой солнцем стоянке и направился в чащу. Надо попытаться рассуждать по-другому. Он внимательно вгляделся в карту, в те квадраты, что были помечены буквой R, выбрал ближайший квадрат, метрах в ста от него, и зашагал дальше. Надо представить, что кругом ночь и нет никаких ориентиров. Он шел наугад, как человек, который заблудился, вглядываясь в края тропинки, в надежде найти хоть какой-нибудь след: кусочек ткани, капельку крови…
Назад он пришел примерно через час, так ничего и не обнаружив. Задыхаясь от июньской жары, он взял курс на второй квадрат с маркировкой R.
– Да? – сказал Жильдас Делайе, обнаружив Ирен и Ангарда на пороге своего дома.
Делайе оказался высоким худым человеком лет пятидесяти. На его костистом носу сидели очки в роговой оправе, длинные седые волосы спускались на шею. Он походил на ощипанную голенастую птицу.
– Капитан Циглер, следственный отдел жандармерии По. Можно войти, господин Делайе?
Крошечный сквер за их спинами загораживали кирпичная стена, витражи и колокольня церкви Эгвива, над которой кругами летали стрижи. Сквер прятался в середине переплетения улочек, куда выходили окна дома, зажатого между двумя другими фасадами.
Жильдас Делайе посторонился, и им пришлось нагнуться, чтобы ступить за порог, не ударившись о плиту перекрытия над головами. Они вошли в тихое и темное нутро дома, в длинный, как пещера, коридор, заставленный старинной мебелью и увешанный фотографиями в рамках. Эта часть дома находилась ниже уровня улицы. Ирен двинулась вперед. В коридоре повис затхлый запах одиночества, затворничества и ухода в себя. Она пробежала взглядом по фотографиям. Везде одно лицо. Светловолосая женщина, запечатленная в разном возрасте, в разных ракурсах, крупным и общим планом. И на всех фото она занимается каким-нибудь домашним делом. Фотограф словно хотел увериться, что время не сможет прервать ее жизненный путь. Циглер заметила, что женщина знала, что ее фотографируют, и иногда смотрела прямо в объектив. Но ни на одном снимке она не улыбалась.
– Входите, – сказал Жильдас Делайе, указав на дверь справа.
В тесной гостиной, такой же темной, как коридор, были задернуты шторы, и в стенных шкафах ровными рядами стояли книги. Стопки книг громоздились и на низком столе, и на креслах. Хозяину пришлось снять несколько стопок с просиженного дивана, чтобы гости могли сесть. На дворе стоял июнь, а на Жильдасе Делайе был шерстяной коричневый кардиган, и Ирен уловила в комнате запах пота. Гостиную явно надо было проветрить.
– Мы не отнимем у вас много времени, – начала она, усевшись. – Скажите, где вы были в ночь с понедельника на вторник?
– Мое время не так уж и драгоценно, – ответил он. – Когда я не веду уроки, то трачу время на чтение, прогулку или на проверку тетрадей учеников. Бергсон[28] говорил, что время можно удержать двумя способами: с помощью сознания и с помощью техники. Я вдовец. В моем возрасте, поскольку я живу один, субъективное ощущение времени гораздо важнее, чем время на часах. Могу ли я узнать, по каким странным соображениям вы сделали из меня подозреваемого?
Его речь была не лишена изящества. Но ею вся элегантность и исчерпывалась: серый цвет лица, красные глаза, а прежде всего прогорклый сивушный запах изо рта говорили о том, что с гигиеной он не в ладу.
– Вас ни в чем не подозревают, господин Делайе. Мы просто пытаемся воссоздать по возможности полную картину общей ситуации в ту ночь.
– Я понимаю. Как на картине, полной разных персонажей. Брейгель Старший… Веронезе… И каждый из персонажей должен встать на место, правильно?
– В каком-то смысле. Нам известно, что ваш сын наркоман. И я уверена, вы в курсе, что жертва была наркодилером. Следовательно, у вас тоже есть свое место на картине, как и у него.
– Мой сын вот уже две недели проходит курс детоксикации в Шато д’Юссе, – заметил Делайе. – В настоящее время он в той фазе лечения, когда ему полностью отменили наркотик, и он адаптируется к его отсутствию.
Циглер кивнула. Она слышала об этом центре адаптации в Монтобане, где пациенты, которых сняли с наркотиков, находились под постоянным жестким контролем. Однако в районе находились еще больше двадцати центров лечения и поддержки наркоманов. «Общество все больше и больше становится жертвой собственных дурных привычек», – подумала она.
– Об этом мы поговорим, когда придет время. Но вы мне не ответили: что вы делали в ночь на вторник?
Он посмотрел прямо в глаза Ирен своими воспаленными глазами.
– Я был здесь, думаю, читал или спал, в зависимости от времени, о котором идет речь…
Ирен немного помолчала.
– Господин Делайе, верно ли, что вы уже однажды поколотили Тимотэ Хозье так, что его даже пришлось отправить в госпиталь?
Учитель вздрогнул и вздохнул.
– Снова этот вопрос… Я уже отвечал: нет. Это все деревенские сплетни. Когда ты вдовец, преподаешь в коллеже, а сын у тебя наркоман, сплетни обязательно поползут.
Он встал и подошел к камину, окруженному стопками книг. Его высокая худая фигура выделялась на фоне низкого потолка, как статуя святого в церковном полумраке.
– Вы действительно думаете, что я способен кого-нибудь убить? Вы меня видите? Да я самый мягкий и кроткий человек на свете, капитан. Я не способен ни на какое насилие, разве что над самим собой… Вы сейчас задали мне кучу вопросов. Просто потому, что кто-то где-то что-то сказал. Вы вторглись в мое личное пространство… Вы не знаете, кто я, сколько мне пришлось вынести. Вам просто нужны ответы, и вы небо и землю сдвинете с места, только бы их получить. Когда же вы найдете виновного, кто бы он ни был, и уедете отсюда, – все это уйдет для вас в прошлое, а нам придется жить среди тех руин, что вы оставите за собой, со всеми подозрениями и злобой, которую вы разбудите. Что ж, надеюсь, что хоть не зря…
В этом человеке жила какая-то всепоглощающая печаль, непобедимая мука. Он снял с каминной полки фотографию женщины.
– Взгляните. Это та, что была моей женой… Ее портрет всегда стоял на камине. И всегда напоминал мне, что я любил и был любим… Сын меня ненавидит… Он считает, что это я виноват в смерти матери. И я уже недалек от того, чтобы тоже считать себя виновным. И в его наркомании тоже… Он начал принимать наркотики разу после ее смерти… Марихуану, кокаин, потом героин…
Он с болью смотрел на фото. Циглер узнала блондинку с портретов в коридоре. Ту, что никогда не улыбалась.
– Что до меня, то я стал плохо спать и потерял всякий интерес к своей профессии… Мне снятся кошмары, в которых появляется она… Живая, любящая… Я не могу ничего планировать, живу одним днем. Это длится уже четыре года…
– А что произошло с вашей женой? – мягко спросила Циглер.
– Четыре года назад она внезапно впала в тяжелую атипичную депрессию. Она потеряла всякий вкус к жизни и вынашивала мысли о самоубийстве. Мы консультировались с несколькими психиатрами, и один из них в конце концов настоял на МРТ. У жены обнаружили обширную опухоль в правой височной доле мозга.
Он по очереди оглядел Ирен и Ангарда. Где-то в глубине дома часы роняли зернышки секунд, словно четки перебирали.
– Месяц спустя ее срочно положили в больницу: опухоль спровоцировала кровоизлияние… Через неделю она умерла.
Он поставил фотографию обратно на каминную полку, обогнул диван и уселся напротив них. Снова болезнь… Циглер содрогнулась. Она почувствовала себя в окружении. Ей захотелось встать и бежать отсюда.
– Мне было очень плохо, и я не мог заниматься сыном в той мере, в какой это было необходимо. Прежде всего я отправился к психотерапевту и прошел курс поддерживающей терапии для «смягчения мучительных ощущений и оживления в памяти ощущений позитивных после смерти близкого человека», пользуясь терминологией психиатров… Не помогло… А потом в аббатстве я познакомился с отцом Адриэлем. Он очень мне помог: благодаря ему я обрел Бога. «Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня». Псалом пятидесятый, стих двенадцатый.
– А к какому психотерапевту вы обращались?
Делайе поднял глаза.
– К доктору Драгоман.
Циглер снова вздрогнула. Опять аббат, опять психотерапевт… В этой истории все время натыкаешься на одних и тех же персонажей. Наклонившись вперед, Делайе смотрел на них повлажневшим взглядом, и в полумраке белки его глаз отливали перламутром, как жемчужины в створках раковин.
– Вы намерены допрашивать моего сына? Я уже говорил, что его сняли с наркотиков, но он еще очень уязвим… Он готовится вернуться к нормальной жизни, но на данный момент находится в таких условиях, где он защищен от ужасов и опасностей внешнего мира. Ваш визит и ваши вопросы могут разрушить это хрупкое равновесие… Поэтому я вас умоляю: если в вас осталась хоть капля человечности, пощадите его.
– Мы не варвары, – парировала Циглер.
– Сирил такой же, как его отец, – снова заговорил Делайе, видимо, не отдавая себе отчета, что перебил собеседницу. – Он мягок и не способен ни на какое насилие, он предпочтет скорее сделать зло себе, чем другим. Конечно, в наше время это считается слабостью. Взгляните, ведь повсюду снова в чести сила и грубость: таковы руководители государства, таковы простые граждане, полиция, социальные сети… Прав тот, кто орет громче, кусает больнее и бьет сильнее…
С улицы, со стороны входной двери, донесся шум мотоциклетного мотора. Мотоцикл замедлил ход, немного подождал, а потом уехал. В эти несколько секунд в глазах учителя сверкнул ужас.
– Что с вами, господин Делайе? Вы, по-моему, сильно испугались.
– Нет, нет…
– Что вас так напугало?
– Не говорите глупостей.
Мотор снова зажужжал, на этот раз далеко, но надоедливо, как одуревшая муха, и Циглер снова заметила, как напрягся учитель. Теперь он стал похож на затравленного зверя.
– Жильдас, что с вами? – спросила она, тоже наклоняясь вперед.
Он нервничал все больше и больше.
– Вы знаете… или думаете, что знаете… кто это сделал?
Вопрос заставил его отреагировать. Он поднял глаза.
– Нет! Зачем вы так говорите? Это абсурд!
Он быстро заморгал, и вид у него сделался совершенно перепуганный.
– Но тогда чего вы так испугались?
Учитель сглотнул.
– Ничего! Я вовсе не испугался.
– Неправда.
Жильдас Делайе сморщился.
– Оставьте меня в покое! Я не желаю быть в этом замешан!
– Замешан в чем?
– Да во всем этом… В убийстве, в горном взрыве…
Ирен пристально на него посмотрела.
– А почему вы решили, что эти два события связаны друг с другом?
Он яростно замахал руками, словно отбиваясь от невидимых врагов, и сильно побледнел.
– Я ничего не знаю. Я сказал то, что сказал… Оставьте меня в покое… пожалуйста!
– Вы что-то скрываете от нас?
– Ничего!
Крикнул он громко, с какой-то лихорадочной горячностью.
– Значит так, Жильдас Делайе, с сегодняшнего дня, то есть с двадцатого июня, с семнадцати тридцати трех, вы…
– Телефонные звонки, – выпалил он вдруг, не дав Ирен произнести слово «задержаны». – Мне все время кто-то звонил…
По нервам Ирен словно побежал электрический ток. Она нахмурилась и снова нагнулась вперед, за ней нагнулся Ангард.
– Кто-то звонил?
– Ночью… он не назывался… И молчал, на том конце не было ни звука…
Он провел рукой по посеревшему лицу.
– И еще было вот что…
Он встал, подошел к книжному шкафу, выдвинул нижний ящик и достал оттуда листок А4, сложенный пополам. Потом вернулся на место и протянул листок Циглер.
– Я нашел это в почтовом ящике утром, перед взрывом, – уточнил он.
Ирен развернула листок. Напечатано на машинке. Что-то вроде… стихотворения… Это еще что такое? Она прочла:
Как ниже Тренто видится обвал,
Обрушенный на Адиче когда-то
Землетрясеньем иль паденьем скал.
«Но посмотри: вот, окаймив откос,
Течет поток кровавый, сожигая
Тех, кто насилье ближнему нанес».
Я видел ров, изогнутый дугой
И всю равнину обходящий кругом,
Как это мне поведал спутник мой;
Меж ним и кручей мчались друг за другом
Кентавры, как, бывало, на земле,
Гоняя зверя, мчались вольным лугом.
«Их толпы вдоль реки снуют облавой,
Стреляя в тех, кто, по своим грехам,
Всплывет не в меру из волны кровавой»[29].
Она в изумлении передала листок Ангарду. Делайе взглянул на них:
– Мне не понадобилось много времени, чтобы найти оригинал. Это выдержки из Двенадцатой песни «Ада» Данте, круг седьмой, пояс первый. Здесь говорится о наказанных за «насилия против ближних», которые плавают в раскаленном «кровавом потоке»… Тот, кто это написал, выдернул из текста Данте разные строки и соединил их вместе…
– У вас есть предположения, кто мог состряпать такой текст?
Он отрицательно покачал головой.
– Однако, услышав только что мотор скутера, вы отреагировали очень остро.
– Это был кто-нибудь из парней Эгвива, и ничего больше, это не имеет никакого отношения к недавним событиям. Кто-то из бывших учеников, лодырь, которого я выругал или еще как-нибудь ему насолил. Они так мне мстят, просто покоя не дают. Они меня достают и днем, и ночью и кладут всякую гадость мне в почтовый ящик… «Простите им, ибо не ведают, что творят». Вы сами понимаете, у меня нервы сейчас оголены…
Он указал на листок бумаги в руке Ангарда.
– Но вот это… это – другое дело. Это писал человек больной, с расстроенной психикой.
– Можно мы это заберем? – спросила Ирен.
Учитель кивнул. Он весь дрожал, как лист на ветру.
Солнце клонилось к западу, когда Сервас решил вернуться в жандармерию. У него создалось впечатление, что лес по-прежнему его презирает и отторгает, дразня птичьим пением и какой-то гробовой неподвижностью. Марианна, где ты? Внутри у него все сжималось от тревоги. Снова он обшаривал лес абсолютно напрасно. Он очень быстро проехал весь обратный путь до Эгвива и притормозил возле шале жандармерии. На большой поляне рядом с жандармерией дожидался очередного рейса вертолет. Оба винта застыли, как чучела птиц. Пилот сидел в кабине, склонившись над экраном мобильника. Сервас поискал глазами «Форд Рейнджер» Циглер, но не увидел его. Он помедлил и направился через поляну к вертолету.
– Вы знаете, кто я? – спросил он пилота.
Тот кивнул.
– Да, вы вместе с капитаном Циглер и Элюа расследуете это дело, я вас здесь уже видел.
– Вы кого-нибудь ждете?
– Нет, я жду приказа. А пока могу перекурить.
При этом слове у Серваса напряглись все нервы, но он не ослушался командира.
– Покурите, если хотите. А потом надо сделать облет леса и горной гряды у аббатства.
Густые леса заливал золотой закатный свет. Огромные пихты уже погружались в сумрак, и их головокружительные макушки задевали фюзеляж, когда вертолет летел над этим зеленым морем, по которому прокатывались волны. Сквозь сумрак вспыхивало небо. Буйство теплых красок и солнца на фоне горных вершин…
Сквозь игольчатые кроны огромных пихт, как среди колонн кафедрального собора, Сервас еле различал тропинки, уже тонущие в полумраке. Аббатство осталось позади, чуть правее, и теперь они летели почти вровень с деревьями. Но ничего интересного видно не было.
Чтобы нагнуться и вглядеться в проплывающий внизу пейзаж, ему пришлось преодолеть головокружение.
– Вон, там, – сказал он вдруг. – Что там такое?
– Понятия не имею.
Они летели уже над краем другой долины, и перед ними среди деревьев появилось какое-то здание, стоящее на отшибе, на склоне горы. Длинное, серое бетонное здание с плоской крышей. Они быстро к нему приближались. Строение индустриального типа, стоявшее на прогалине, выглядело заброшенным: стекла были выбиты, стены разрисованы граффити.
– Мы сможем здесь сесть?
Пилот притормозил и сделал круг, чтобы осмотреть прогалину. Высокая ее часть располагалась на склоне, а низкая выглядела более плоской и в длину имела несколько сот метров.
– Думаю, сможем.
Он медленно стал снижаться, на этот раз с помощью рычага, похожего на рычаг автомобильного ручника, и вертолет завис в пяти метрах от земли. Тогда пилот начал вращать машину, работая то левой, то правой педалью. Сервас приподнялся, чтобы увидеть, как все это работает, хотя его ненависти к вертолету это не убавило. Наконец, последнее движение – и полозья коснулись земли.
Шум двигателя затих, Мартен открыл дверцу, спрыгнул в траву, полегшую от ветра, поднятого винтом, и стал карабкаться вверх по склону к зданию.
Кто построил это странное сооружение в таком Богом забытом месте? И зачем? Трава доходила ему до колен. И чем ближе он подходил, тем больше сооружение казалось ему полной развалиной. Солнце спряталось за гору, и прогалину накрыла тень, а в воздухе над верхушками деревьев все еще висел светящийся туман. Из ближнего подлеска поднимался густой, как патока, запах хвои и смолы.
Двери в странной постройке не было. Вместо нее зияла дыра, в которую мог бы проехать грузовик. Внутренность освещали ряды окошек с выбитыми стеклами.
Сервас отметил, что все это походило на просторный завод. Может быть, на бывшую лесопилку. Он не понимал, зачем было строить завод так далеко от всех коммуникаций. Если поверхность вокруг него и была когда-то забетонирована, то от бетона почти ничего не осталось, и он шагал по утоптанной земле, по штукатурке и трухлявым доскам. Мотор вертолета замолчал, и его поразила тишина, царившая вокруг. Какая-то могильная тишина. Все повисло в воздухе, словно оборвавшись накануне. Но никаких следов машин, которые когда-то наполняли это место шумом моторов и звуками человеческих голосов, видно не было. Он спросил себя, могли ли в таком месте держать Марианну. Граффити на наружных стенах говорили о том, что сюда заглядывала местная молодежь из Эгвива. Он не увидел ни одного местечка, где можно было бы спрятаться. Однако на противоположном торце здания, за опорами, в полумраке виднелись несколько дверей. Должно быть, это были когда-то кабинеты с гардеробными.
Мартен пошел вперед, вздрагивая от внезапной сырости и прохлады. Последние, уже слабые лучи солнца угасали в немногих целых окнах. По дороге он всматривался в пол: в многочисленных следах от обуви поблескивала пыль… Следы были разных размеров… Может, их оставили те, кто расписал стены граффити. Попадались и круги серого пепла от костров.
Что он хотел здесь найти? Надпись, знак, предсказание? Он сам себе напомнил археолога, изучающего следы исчезнувшей цивилизации. Ничего тут нет. Может, надо было осмотреть граффити, что были снаружи. Он хватался за любую мелочь. Но время, уверенность и надежды ускользали сквозь пальцы, как песок.
Впереди что-то виднелось…
Он затаил дыхание. Может, это оптический обман?
Да нет, какая-то тень среди теней…
Точно… На утоптанной земле…
Не отрывая глаз от этого места, он двинулся вперед. Вдруг какой-то шум заставил его вздрогнуть, и сердце бешено заколотилось. Отчаянный, истерический шум и шорох продолжался всего несколько секунд, ровно столько, сколько нужно перепуганной птице, чтобы найти дорогу и вылететь через окно.
Он вслушивался в затихающее хлопанье крыльев в лесу, и сердце понемногу успокаивалось. Еще несколько шагов…
Ну конечно, там что-то есть…
Что-то вроде геометрического рисунка…
На самом деле тень была не одна, их было несколько, и они падали от одного окна, которое осталось целым. Тени выступали на пыльной поверхности стекла, они были частью прямоугольные, частью составляли треугольники, как раздвинутые ноги… Это были буквы:
МАРТЕН
25
МАРТЕН
Сервас поднял глаза к верхнему окну. Он был окончательно сбит с толку.
Кто-то написал на стекле его имя… Краской… Кровь стучала в горле, и было такое впечатление, что сердце выросло вдвое.
Могло ли это быть еще одним совпадением? Может, надпись относилась к другому Мартену, а вовсе не к нему?
Или кто-то, знавший его, пришел сюда и оставил ему послание? Но зачем? Может, это написала сама Марианна? Он с трудом мог представить такое, тем более что она убежала среди ночи. Или она написала это раньше? Но ее ведь похитили, как же тогда ей удалось? А если не Марианна, тогда кто?
В самой чаще на прогалине торчит одинокое здание, и именно там, внутри, написано его имя… Это явно не совпадение: кто-то знал, что он прочесывает лес, и хотел удостовериться, что послание получено.
Кто же в этой долине настолько хорошо его знал, чтобы обратиться с посланием? И что он хотел сказать?
Мартен ничего не понимал.
Значит, его заманили сюда, чтобы задержать вместе с остальными, устроив для этого взрыв в горах?
Он методично обыскал ангар, открыл каждую дверь, осветил темные, засыпанные мусором комнаты фонариком. Потом вернулся к вертолету. Гора уже погрузилась в тень, воздух на прогалине посвежел. Вертолет поднялся над верхушками деревьев, и Сервас содрогнулся при мысли, что Марианна много лет провела в одиночестве в этом заброшенном месте, где само время, казалось, остановилось. Они миновали лес, череду долин, водопадов, речек и дорог и приземлились в Эгвиве.
Едва они коснулись земли, как из шале жандармерии выскочила Ирен Циглер и направилась к ним по взлетному полю.
– Кто тебе разрешил брать вертолет? – набросилась она на Мартена, не заботясь присутствием пилота. – Эта машина зарезервирована для неотложных нужд следствия! Какого черта ты ее взял?
– Я кое-что нашел, – сказал он.
Она бросила на него злой и в то же время вопросительный взгляд. Он показал ей фото на экране мобильника, где на грязном оконном стекле виднелась надпись: МАРТЕН.
– Где ты это снял?
– В каком-то заброшенном ангаре, в горах, километрах в четырех от аббатства.
– И как думаешь, что это значит?
В голосе ее сквозило раздражение.
– Понятия не имею. Разве что кто-то хочет привлечь мое внимание.
– Может, это касается совсем другого Мартена…
– Не думаю.
– Кому понадобилось писать на стекле твое имя? Думаешь, это она?
– Не знаю… Не вижу, как ей это удалось…
Ирен помолчала.
– Я бы не хотела, чтобы впредь ты брал вертолет, – решительно заявила она, – или привлекал ресурсы жандармерии для своего мелкого частного расследования. Ты меня понял? Но все-таки нужно с этим местом познакомиться поближе. Я пошлю туда своих ребят… Мы тоже кое-что нашли.
Они вошли в здание жандармерии и прошли по длинному коридору в кабинет Ангарда. Ирен достала прозрачный конвертик со стихотворением и протянула Сервасу.
– Жильдас Делайе утверждает, что получил это послание накануне взрыва. И отрицает, что когда-то избил Тимотэ Хозье.
Взгляд Серваса остановился на фразе:
Тот, кто насилье ближнему нанес
– Есть мысли, к кому обращены эти строки?
Ирен покачала головой.
– Что ты об этом думаешь? – спросил Мартен.
– Может быть, тот парень на совещании был прав: убийца или убийцы словно хотят с нами потягаться. Они послали эти стихотворные строки Делайе, потому что знали: рано или поздно мы станем его допрашивать. Не исключено, что это послание больше касалось нас, чем его.
Сервас не смог сдержать улыбки.
– Вот видишь, и заносчивому молодняку в голову приходят хорошие мысли…
Но улыбка быстро исчезла с его лица. Если он или они намереваются затеять игры с полицией, они скоро снова заставят заговорить о себе. И кто знает, не обратятся ли они в следующий раз к средствам массовой информации?
– Идите-ка сюда, посмотрите, – вдруг позвал Ангард, сидя за компьютером.
Они обошли стол и склонились над экраном.
– Это еще что такое? – удивилась Циглер.
Страница «Фейсбука»… наверху – маска в капюшоне, которую она, в отличие от Серваса, узнала сразу: лицо Сальвадора Дали с лихо загнутыми усами и огромными удивленными глазами. Такую носили грабители в испанском сериале «Бумажный дом». Современные робингуды, анархо-гангстеры, подвергавшие сомнению легитимность полиции, равно как и государственной власти. Модная идея. И еще один вариант маски, более старый: из комикса «V – значит вендетта», то есть кровная месть. Эту маску в прошедшие десятилетия снова использовали такие движения, как «Захвати Уолл-стрит», «Анонимус» или молодежь из «арабской весны»[30]. По социальным сетям символы революции и анархии циркулировали с той же скоростью, что исполненные негодования высказывания или самые карикатурные изображения. Страница называлась «Милиция[31] самообороны долины Эгвива».
«Призыв не то чтобы к анархии, – подумала Ирен, – но к установлению нового порядка». Дальше шло множество постов. Они вчитывались в такие строки:
Жандармерия и полиция не способны нас защитить.
Мало того, что закрыли дорогу, так мы теперь еще и в западне.
Мэрия ничего не станет предпринимать, она в подчинении у властей и толстосумов, которым наплевать на народ.
Кто защитит наших детей? Кто защитит нас?
Ответ прост: мы сами.
Или еще:
Присоединяйтесь к Милиции самообороны долины Эгвива, МСДЭ.
Никто не помешает нам вершить справедливость и обеспечивать безопасность наших детей.
Когда государство покидает народ, народ должен взять власть в свои руки.
Присоединяйтесь к нам!
Сервас отметил, что страница набрала уже больше 5000 лайков, то есть больше, чем обитателей в долине. А ведь пост был запущен всего три часа назад.
Это означало, что те, кто жил за пределами долины, решили поддержать эту инициативу, которая совсем их не касалась и о которой они просто только что прочли в интернете.
– Не нравится мне все это, – сказала Циглер. – Вот-вот могут возникнуть проблемы…
Она резко выпрямилась.
– Запросите отдел Технической службы уголовных расследований и документации жандармерии. Мне нужно знать, кто запустил в сеть эту штуку, пока дело не вышло из-под контроля.
Сервас узнал прежнюю Ирен, с которой когда-то работал бок о бок: всегда прямую и честную, не склонную к пустой болтовне и всегда готовую восстать против бесконечных проявлений человеческого скотства. Она нервно теребила пирсинг в ноздре.
– Если мы быстро не найдем убийцу, все это рискует перерасти в крупные неприятности. Надо серьезно подумать, какими силами мы располагаем, и всех уведомить о том, что здесь происходит…
Ангард схватился за телефон. Ирен взглянула на Серваса.
– Может, по стаканчику, а? Как ты на это смотришь? Мне надо сменить обстановку. Заодно и узнаем градус возбуждения в городе…
Они вышли из жандармерии и пешком отравились в центр, вдоль улиц, обрамленных павильонами. Немного погодя появились приземистые дома и показались первые витрины. Вечер выдался жаркий: на часах девять, а в воздухе двадцать девять по Цельсию. Мимо с треском промчался скутер, и Ирен подумала о Жильдасе Делайе. По дороге она пересказала Сервасу свой разговор с учителем. Он заметил, что центр города, очень приятный на вид, выглядел утомленным и поблекшим, как и во всех маленьких городках в этом районе Пиренеев. Просевшие тротуары, пустующие жилые дома. Не то что на стороне Испании, где деревни были нарядными и ухоженными. Откуда такое различие? Из открытых окон доносились звуки футбольного матча. Комментаторы говорили сдержанно, из чего Сервас заключил, что сегодня вечером французская команда не играет.
– Посмотри, – сказал он вдруг.
На стене одного из жилых домов кто-то вывел аэрозольным баллончиком: ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К МИЛИЦИИ САМООБОРОНЫ ДОЛИНЫ ЭГВИВА.Еще метрах в двухстах красовалась вторая надпись: НАРОДНОЕ ПРАВОСУДИЕ. Была ли она раньше или ее только что нарисовали, – неясно. Выйдя на площадь, они увидели еще одно воззвание:
ВЕРНЕМ СЕБЕ ВЛАСТЬ
– Дело принимает скверный оборот, – сказала Ирен.
Марсьяль Хозье выбежал в туалет, мучимый сильным желанием помочиться. Но, заняв позицию перед писсуаром и приготовившись, он понял, что ничего не получается. Когда же, наконец, струя соизволила появиться, то это был какой-то робкий ручеек, который привел его в ярость. Подлые гадости простаты. Он поднатужился, но опорожнить мочевой пузырь не смог. Капли только разбрызгались по унитазу. Ну, в конце концов, не ему здесь убирать. Еще не закончив застегивать ширинку, он вернулся в гостиную. Его всегда одолевало одно и то же надоедливое беспокойство, одна и та же нерешительность, и он принялся шагать взад и вперед вдоль застекленной двери.
Время от времени он бросал взгляд на темные горы и на светящийся огнями город внизу.
– Это все из-за тебя, это ты виноват, – произнес неожиданно голос у него за спиной.
Он обернулся. Посреди гостиной стояла Адель, и глаза ее сверкали каким-то новым светом. В них больше не было покорности, в них была ненависть. Марсьяль почти взбодрился: наконец-то она отреагировала, как живой человек.
– Все, что происходит, все, что случилось с нашим сыном… – целиком и полностью твоя вина.
Эти слова взвились и ударили, как снаряды. Они резали, ранили, как острые куски металла.
– Думаешь, я ничего не замечала? – выплевывала она слово за словом. – Всех этих… шлюх, которые приходили к тебе в кабинет за консультацией… Тех, что приходили, чтобы сделать аборт или получить лечение от венерической болезни… Девчонки, которым ты велел являться к тебе тайком, скрытно… Кто их тебе посылал? Тебе дорого платили? Говори! А может, ты их трахал, старый мерзавец?
Он вгляделся в исхудавшее, угловатое лицо жены, в черные круги под сверкающими глазами.
– Ты разрушил наши жизни своим эгоизмом, и жизнь твоего сына, и мою. Ты, ты и только ты. Наш сын был деликатным, умным и невинным мальчиком. А с его сестрой… – она икнула, – с его сестрой ты обошелся еще хуже, чем с нами. Ведь он из-за этого ее убил. Чтобы спасти. Чтобы освободить от твоего насилия и господства. Чтобы ее миновало то, что ты проделывал с ним. Он не был сумасшедшим. Во всяком случае, до трагедии.
– Если ты все знала, то почему ничего не предприняла?
Он увидел, как лицо жены сморщилось, перекосилось и по высохшим щекам потоком побежали слезы, словно родник, чудесным образом забивший из земли посреди пустыни.
– Потому что я была слаба… я боялась твоих побоев… потому что я обманывала себя и говорила себе, что на самом деле этого ничего не было, а все существовало только у меня в голове… потому что я не хотела соглашаться с тем, что большую часть жизни прожила с таким презренным существом…
Она подняла глаза и впилась в него взглядом, который способен убить. В ее зрачках пылала ненависть.
– Я тебя ненавижу. Я хочу, чтобы ты умер в жестоких муках, гораздо страшнее тех, что вытерпели дети по твоей вине.
Марсьяль почувствовал, как ледяной страх пробежал по позвоночнику, и вспомнил сына на больничной койке.
– Замолчи, – приказал он.
– Ты сдохнешь, как собака. Я не знаю, кто за этим стоит, кто убил нашего сына, кто убил его собаку, зато твердо знаю: тебе страшно… Страшно, что тот, кто это сделал, найдет тебя и сделает с тобой то же самое. Вот чего я тебе желаю…
– Прекрати!
26
– Он спит? – спросил Сервас у Эсперандье.
«Как и предсказывал Ницше, ценности обратились в свои противоположности: зло стало почетным, а добро – постыдным. И зло везде совало свой нос. Даже детей это не миновало», – подумал он.
– Нет. Он слишком расшалился. А сейчас смотрит кино вместе с Шарлен и детьми.
– Дай-ка мне его. Хочу с ним поговорить.
Бывший заместитель Серваса только что поведал ему, что в школе случился инцидент, и касался этот инцидент Гюстава. Одноклассники дразнили его, что его отец – полицейский. Учитель был вынужден вмешаться. Когда за Гюставом приехала Шарлен, чтобы забрать его, он плакал и не хотел больше возвращаться в школу.
– Не переживай, – сказал Эсперандье, его лицо как раз появилось на экране телефона. – Пойду схожу за ним.
Сервас подумал, что во Франции никто не стыдится своей профессии, кроме полицейских. Какого же мнения о себе страна, где дети следователей вынуждены скрывать профессию родителей, когда их о ней спрашивает учитель в классе? Они ответят: «Папа или мама – служащий, учитель физкультуры, повар…», но никогда не скажут: полицейский, сыщик, фараон, легавый… Что же такое могли наговорить своим чадам родители тех, кто дразнил Гюстава только за то, что тот открыто сказал: «Мой отец – полицейский»? Какой искаженный, извращенный обществом взгляд на профессию они вдалбливали в головы своих детей… Чем можно объяснить подобную ненависть? Каждую неделю в этой стране кончает с собой сыщик. Это вдвое больше, чем в любой другой профессии, кроме разве что фермеров или учителей. И всякий раз, когда реальный или ложный промах полиции становится добычей социальных сетей, на нее немедленно обрушивается поток полных ненависти посланий: «Пойдите и пустите себе пулю в лоб!», «Профессия, где самое большое количество дураков и рогоносцев», «В Тулузе самый лучший сыщик – это мертвый сыщик», «Насилуйте своих баб!». Иногда у этих посланий есть конкретные адресаты. Мартен с ужасом предвидел день, когда его профессия будет никому не нужна и никто не захочет ею заниматься. Может, полицейские сами во всем виноваты? Какая-то их часть – несомненно. За свою карьеру он знавал и коррумпированных до мозга костей, и расистов, и по-звериному жестоких. Но их было не так много, как заставляли поверить некоторые. В стране насчитывалось 144 000 полицейских. А негодяев хватало везде… В любой профессии… В каждой социопрофессиональной категории… Среди богатых и бедных, буржуа и работяг, среди интеллигентов и необразованных, старых и молодых.
У Серваса сжалось сердце, когда он увидел сына на экране телефона. На мальчугане была слишком большая пижама, которую они покупали вместе, но Гюстав потребовал, чтобы размер точно соответствовал его возрасту, хотя и был из-за атрезии более хрупким и щупленьким, чем сверстники. Он подошел с опущенной головой; прядь светлых волос падала на глаза, как шторка. Мартен решил не начинать с неприятного инцидента.
– Ну, как дела, хорошо? – спросил он.
Гюстав молча кивнул, опустив глаза и не глядя на отца.
– Знаешь, а я тут застрял на какое-то время. Но думаю, что, когда вернусь, мы сможем зайти в книжный магазин и… накупить целые тонны комиксов…
– Папа, в школе говорят, что я должен стыдиться профессии своего отца. Что, я правда должен стыдиться?
Мартен почувствовал, как в нем закипает гнев, но постарался сдержаться.
– Нет, это неправда, не слушай их. Они просто повторяют то, что говорят родители.
– А почему родители так говорят? Разве родители не всегда говорят правду?
– Послушай меня, Гюстав. В моей профессии встречаются самые разные люди. И занимаются они самыми разными вещами. И иногда некоторые из них ведут себя очень скверно. Так бывает в любой профессии. С одной оговоркой: людям моей профессии этого не прощают. К примеру, если твой учитель или его коллеги сделают что-то плохое, то родители учеников ужасно рассердятся, даже если среди них есть такие, кто поступает так же, и даже хуже. Понимаешь?
– Нет…
Тогда Сервас решил слегка все упростить и обобщить. В конце концов, с этим мы сталкиваемся напрямую каждый день.
– Мое ремесло состоит в том, чтобы сажать людей в тюрьму, чтобы не дать им возможности воровать, превышать скорость, все вокруг ломать и разбивать и подвергать опасности жизни других. Потому-то те, кто превышает скорость, ворует или ломает все на своем пути, нас ненавидят.
– Значит, родители ребят, которые меня дразнят, воры или превышают скорость? Так, что ли?
– Не совсем…
Он видел, что Гюстав силится понять, наморщив брови, но у него не получается.
– А что ты скажешь по поводу целой кучи комиксов, каких только захочешь? – повторил он, чтобы сменить тему.
Никакой реакции.
– А еще… гм, гм… планшет?
На этот раз сын поднял голову.
Его лицо озарила широкая улыбка, словно солнышко проглянуло вдруг из-за облаков и залило золотом пейзаж, который еще минуту назад был серым и мрачным.
– Правда? – спросил Гюстав, и в голосе его послышалось недоверие.
– Клянусь.
Взгляд сына сразу переменился, неприятный эпизод был забыт, и его целиком захватила перспектива обладания несметным сокровищем. Сервас почувствовал такое облегчение, что и сам удивился.
– А как там Меган и Флавиан? Все в порядке?
Пятнадцатилетняя Меган и девятилетний Флавиан были детьми Венсана и Шарлен. Когда родился Флавиан, Мартен стал его крестным. Он вспомнил то время, когда Шарлен носила Флавиана зимой 2008–2009, а они с Венсаном ловили убийцу в Сен-Мартене.
– Они смотрят Паддингтона.
– Паддингтона?
Сын посмотрел на него так, словно он свалился откуда-нибудь с Марса.
– Ну, фильм про медвежонка… про Паддингтона.
– Ага, значит, Паддингтон – медвежонок?
– Папа! Ясное дело, Паддингтон – медвежонок! Медвежонок, который любит варенье. Его приютила семья Браун, и еще Джуди и Джонатан. Понимаешь, он приехал из-за границы, и у него никого не было, и Паддингтон искал дом и семью.
Совсем как ты, малыш… Ты тоже искал дом и семью, когда он доверил тебя мне. Вот черт… Что это на него нашло? Он поморгал. Вдохнул побольше воздуха. И застыдился своих повлажневших глаз, давящей тяжести в груди и глупого, смешного желания разреветься.
– Ты хорошо чистишь зубки? – спросил он внезапно осипшим голосом, чтобы заглушить волнение, которое грозило вот-вот задушить его.
Гюстав приблизил лицо к экрану, широко раскрыл рот, вывернул губы и крупным планом продемонстрировал зубы. Из гостиной послышались крики и смех, и мальчуган быстро повернул голову, как котенок, увидевший клубок шерсти.
– Можно я пойду? – весело спросил он, не скрывая нетерпения.
– Беги, беги.
Сервас отсоединился и увидел, что по «Уотсаппу» его вызывает Леа.
Ему не хотелось, чтобы она увидела, до какой степени его разволновал разговор с Гюставом и как ему сейчас тревожно. И за сына, и за обитателей долины.
Потому что там поселился страх. Он вошел без спросу, как вор-взломщик, который нашел пустой дом и решил там остаться.
К концу дня у него появилась уверенность, что все это – только начало.