27
Летнее солнцестояние. Еще один жаркий и солнечный день, – фермеров с равнины он привел в отчаяние, а вот горы выглядели торжественно и весело, словно не было тех событий, что повергли всю долину в тревогу и печаль.
Облокотившись на подоконник своего номера, Сервас рассматривал крыши Эгвива, сбившиеся в кучу, как овцы, которые боятся нападения волка. Они словно прятались в узких улочках, куда уже добиралось ослепительное солнце с бледно-голубого неба.
Он выпрямился и допил кофе. Эту пачку «Нескафе» он обнаружил на комоде, рядом с чайником. Спускаться вниз и завтракать вместе со всеми не хотелось. Сделав последний глоток, он вынул из кармана антиникотиновую жвачку и сунул в рот. По утрам особенно сильно хотелось курить.
Ирен вышла на утреннюю пробежку в шортах, открытой майке и бейсболке, которую откопала в какой-то местной лавчонке. Солнце уже изрядно припекало, и спина быстро вспотела. На бегу она слушала концерт «Депеш мод» в Берлине. «Мне надо добраться до тебя раньше, чем они. Это вопрос времени», – пел Дейв Гаан у нее в наушниках[32], и это было созвучно ее мыслям.
Стоя под душем, она рассуждала, что занимается расследованием, которое наверняка попадет на страницы национальной прессы. Это тоже уже вопрос времени. Все взгляды будут обращены на нее и на ее команду. Один неверный шаг или недостаточно быстрое продвижение следствия – и критика посыплется дождем, а социальные сети и доморощенные эксперты информационных линий сорвутся с цепи. Они ошибаются слишком часто, зато норовят всем давать советы.
Ирен вспомнила страничку «Фейсбука» о милиции самообороны. Я бы советовала тому, кто высказал эту блестящую идею, дать звезду шерифа, и пусть он нам покажет, на что способен. Она произнесла это вслух, пока вытиралась после душа. До чего же надоели эти любители всех поучать…
Ей довелось пожить в чужих краях. Она вернулась из тех областей Центральной Азии, где траты на социальные нужды были в пятьдесят раз ниже, чем во Франции, которая поистине в этом вопросе была самой щедрой в мире страной. Дети там работали с самого раннего возраста. Полицейские там обстреливали толпу боевыми патронами и избивали подозреваемых в комиссариатах, всех без разбору. Там изнасилованных женщин изгоняли из собственных семей, там все еще умирали с голоду, а в результате преступлений каждый год погибали сотни людей. Причем эта страна была во многих отношениях привлекательной и даже чарующей, а население отличалось парадоксальным оптимизмом и заразительным вкусом к жизни. Однако случались дни, когда Ирен испытывала острую тоску по родным местам. Настолько острую, что плакала ночи напролет, уставившись на ящериц на потолке и мечтая о солнечной террасе какого-нибудь кафе, о булочной с ее запахом свежего хлеба, о книжных лавках, полных скандально свободных книг, о пляже, где можно загорать топлес, или о Пиренеях.
Вернувшись во Францию и сойдя с самолета, она встала на колени и поцеловала бетонку аэродрома. Совсем как политические изгнанники, что возвращаются на родину после сорока лет чужбины. Об этой родине они грезили, каждый день, представляя ее в воображении. И, как и они, она очень быстро отдала себе отчет, что за эти несколько лет Франция изменилась. Она стала более жесткой и нетерпимой и гораздо менее беззаботной. Ирен была поражена, поняв, до какой степени здесь теперь насаждают ненависть к другим, несправедливость, прямолинейность, сектантство и насилие. Куда девалась та страна, из которой она уезжала?
Войдя в жандармерию, она обнаружила, что все уже вышли на тропу войны. Телефоны надрывались без умолку. Звонили те, у кого была важная информация: кто видел, как сосед выходил из дома в час убийства или выносил из дома что-то, похожее на тело. Дежурные жандармы все отмечали, записывали и проверяли. Работа кропотливая, и Циглер знала, что найти что-нибудь конкретное – один шанс из тысячи.
«Истина не там, где мы ищем», как говорилось в одном знаменитом телесериале девяностых годов[33]. Ирен теребила пальцами пирсинг, ища глазами Серваса, но его здесь не было. Она рассчитывала отправиться вместе с ним туда, где он сделал снимок. Кто знает, может быть, между Марианной и гибелью Тимотэ Хозье существует связь? Совпадение этих двух событий тревожило. И потом, она его должница. К тому же, если Мартен не ошибался, она, конечно же, не могла оставить женщину на милость похитителя.
Черт бы тебя побрал, Мартен, где тебя носит?
Сервас уже собирался протянуть книгу Матису, когда у него завибрировал телефон. «Гарри Поттер и философский камень». Он нашел книгу в ящике стола у себя в номере.
– Вот что я тебе принес, – сказал он, увидев мальчика в столовой. – Ты это читал?
– Я не люблю читать, – ответил мальчик.
– Это потому, что тебе не попадались хорошие книги. Попробуй.
– Я уже видел фильм.
Матис отложил планшет и неохотно взял книгу, но все-таки улыбнулся.
– Спасибо, – сказал он.
– Ты сегодня не в школе?
Парнишка улыбнулся еще шире.
– Я туда не хожу…
В кармане у Серваса снова завибрировал телефон. Номер был незнакомый.
– Да?
– Я по поводу тех объявлений, что вы развесили по городу, – сказал мужской голос.
Сервас напрягся. Матис не сводил с него любопытного взгляда. Пришлось отойти в сторону.
– Слушаю.
– Я ее видел. Здесь, в Эгвиве.
28
Он почувствовал, как сердце забилось где-то в горле, и все жилки – на шее, в висках и в груди – запульсировали в едином бешеном ритме.
– Когда? Где?
– Несколько месяцев назад. Она входила в дом одного из моих соседей.
Мартен вздохнул. Опять какой-то бред. Он попытался на слух определить возраст звонившего. Молодым его назвать нельзя. Скорее, лет шестидесяти, а может, и старше. И говорил он спокойно, без страстной увлеченности. Ни по голосу, ни по тону он под категорию фантазеров не подпадал. Пульс у Серваса стал еще чаще.
– Как ваше имя?
– Могренье, – ответил тот. – Жан-Поль Могренье. Я живу в Розовом Тупичке, в пятьдесят первом доме. А мой сосед, к которому она входила, живет в пятьдесят четвертом. Его фамилия Маршассон, Франсуа Маршассон.
Точен. Говорит только о фактах. Но можно ли допустить, что он говорит правду?
– Расскажите, пожалуйста, подробнее. Она была одна или с кем-то? Как все происходило?
– Не одна. Она выходила из машины.
– А не припомните, когда это было?
– Я вам уже сказал: несколько месяцев назад. Тогда я не особенно обратил на это внимание, разве что Маршассон не имел привычки принимать молоденьких женщин… Я думаю, это было… в ноябре или декабре. Ближе к вечеру.
– Вы дома?
– Э-э… дома.
– Пожалуйста, никуда не уходите. Я сейчас приеду. Будет лучше, если мы поговорим не по телефону.
Могренье явно сбрызнул щеки лосьоном после бритья, прежде чем открыть дверь, и выглядел торжественно, – ни дать ни взять банкир, собравшийся предложить вам выгодное вложение капитала. Сервас не ошибся. Ему было лет шестьдесят-семьдесят, судя по совершенно седым волосам и морщинистой шее, стянутой слишком тугим галстуком. Мартен где-то вычитал, что галстук – гнездовье микробов, а еще он зажимает все шейные вены и тем самым урезает приток крови к мозгу.
Он оглядел улицу. До самого тупика стояли скромные маленькие особнячки, вид у них был мрачный даже в лучах яркого солнца. Ни одной розы нигде не наблюдалось. Возле палисада торчало старое, изувеченное молнией дерево, вокруг его корней тротуар вздулся. Асфальтоукладчик заливал дорогу асфальтом, и Сервас зажал нос, вдохнув резкий углеводородный запах. Он встретился взглядом с одним из рабочих в желтом комбинезоне и вздрогнул: у того через всю щеку шел шрам, а злющие глаза уставились на него с таким откровенным недоброжелательством, что он удивился.
Но это длилось всего миг: рабочий снова склонился над дымящимся асфальтом и занялся своим делом.
Могренье принял его в маленьком доме постройки семидесятых годов. Он мельком увидел женщину, которая быстро поздоровалась и сразу куда-то подевалась. Хозяин пригласил его сесть в гостиной весьма непривлекательного вида, которую хоть немного оживляли солнечные лучи.
– Вы смотрите футбол? – поинтересовался пенсионер.
– Простите, что?
– Кубок мира… Собираетесь смотреть матч?
– Какой матч?
Могренье посмотрел на него так, словно он прилетел с другой планеты.
– Франция сейчас играет с Перу. Если она выиграет, то пройдет во второй тур. Гризман был хорош в первом матче. Он намного превосходит Канте и Мбаппе.
Сервас выложил на низкий столик фотографию Марианны.
– Это действительно она? Вы уверены?
Пенсионер кивнул.
– Да. Я еще спросил себя, что делать такой классной женщине с таким старым грибом. Но она была чуть худее, чем на фото. И вид у нее был не слишком здоровый…
Сервас пристально на него взглянул и снова ощутил, как по венам разливается холод.
– Расскажите, пожалуйста, как все это было…
Могренье уже собрался начать, как у Серваса зазвонил телефон. Он бросил короткий взгляд на экран. Ирен. Ладно, позвонит ей позже.
– Говорите, пожалуйста, – сказал он, не скрывая нетерпения под невозмутимо спокойным взглядом хозяина. Несмотря ни на что, его одолевало сомнение. То, что Марианна вот так, среди бела дня могла, как ни в чем не бывало, войти в соседский дом, казалось ему невероятным.
– Ну, так вот, – начал пенсионер, наморщив брови. – Теперь, когда я об этом подумал, я понял, что было там что-то непонятное…
Сервас прищурился.
– Как это – непонятное?
Тот помолчал, собираясь с мыслями и вспоминая.
– Ее какой-то тип вел за руку. Я уже говорил, что вид у нее был не то усталый, не то больной… а может даже, она была под наркотиком… Если хорошенько подумать, то так оно и было: под наркотиком, в полной отключке…
Сервас сглотнул.
– Вы отдаете себе отчет, что каждое ваше слово чрезвычайно важно? – медленно и раздельно проговорил он.
– Я не идиот, – парировал пенсионер, задетый за живое.
«Правда, – подумал Сервас, – ты не идиот. И ты очень любишь торчать целыми днями у окна. А для меня это – шанс».
– Тот человек, что держал ее за руку, – ваш сосед?
– Нет. Тот был молодой. И я помню, что он на меня произвел очень нехорошее впечатление. Сам не знаю почему. Маршассон поджидал их возле двери. И чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что, выходя из фургона, она чуть пошатывалась. Во всяком случае, шла она неуверенно.
– Из фургона? – живо отреагировал Мартен.
– Да. Это был черный фургон… с тонированными стеклами… Внутри ничего не было видно.
Ах, ты, чтоб тебя! Сервас повернул голову в сторону улицы, которую было видно в щель между шторами. Рабочий со шрамом перестал класть асфальт и, опершись на лопату, пристально разглядывал дом.
– А номер фургона вы, случайно, не заметили?
Могренье подозрительно на него покосился.
– А с чего бы мне его замечать?
И правда, с чего бы…
– Но я помню, что это был «Пежо». И выглядел он отлично, может, был даже новый…
– А что за человек ваш сосед?
Взгляд Могренье стал жестким.
– Маршассон? Да настоящий придурок, я уже говорил. В прошлом году он больше шести месяцев провозился со своей хибарой… Думаете, он хоть раз пришел извиниться за грохот и беспорядок? Как бы не так. Ни разу…
Серваса вновь охватило нетерпение.
– А работы были до того, как вы увидели женщину, или после?
– До того.
Мартен вдруг ощутил внутри пустоту. Руки, сложенные на коленях, взмокли.
– Эту женщину вы еще хоть раз видели?
– Нет, – настороженно ответил пенсионер. – Хотя, – снова заговорил он после секундного колебания, – я припоминаю, что парень и фургон уехали без нее.
«Вот так вот, проще некуда», – подумал Сервас. Сердце отчаянно колотилось. Даже с таким наблюдательным соседом, как Могренье, можно сделать так, что человек исчезнет, и никто ничего не увидит и не услышит. И все же в нем засело пугающее сомнение. А что, если он ошибся и отклонился от линии расследования? Что, если все, что он услышал, – не более чем фантазии бездельника, который только с виду кажется здравомыслящим?
– А который дом вашего соседа?
Хозяин встал и подошел к застекленной двери.
– Вон он.
Сервас присоединился к нему и посмотрел на соседский дом, заметив при этом, что рабочий не сводит с двери глаз. Наверху, в конце тупика, примерно метрах в двадцати по диагонали возвышалось сооружение, более импозантное, чем остальные. Оно стояло спиной к лесу. Он вздрогнул, глядя на обветшалую двухэтажную постройку, которая маленькой квадратной башенкой, цементным парапетом и вычурными балконами напоминала какой-нибудь замок в Карпатах. Таких вилл в барочном стиле и в Пиренеях хватало. Все они были построены в начале прошлого века. Эта вилла придавала улице мрачный вид, хотя, может быть, ему так только казалось. Зашторенные окна напоминали о мотеле Нормана Бейтса[34], а лес за домом – сказку про Гензеля и Гретель.
Мартен повернулся к пенсионеру.
– Вы не знаете, Маршассон сейчас дома?
– Он умер.
Мартен вздрогнул.
– Что? Когда?
– Около пяти месяцев назад. Упал с лестницы и сломал себе шею. Жил он один, труп нашла домработница.
Сервасу кое-что пришло в голову.
– А у кого ключ, не знаете?
Пенсионер отрицательно мотнул головой. Серваса опять охватило нетерпение.
– Спасибо за помощь, – сказал он. – Не говорите об этом никому.
– Думаете, вам удастся что-то найти? – скептически спросил хозяин дома.
Как почти все местные, Могренье сомневался в эффективности полиции и судебных органов, доведенных до полного бессилия перестраховкой законодательной власти, нехваткой средств и страхом перед крепнущей преступностью.
Как только он вышел из дома, его сразу окутал запах асфальта. Он быстрым шагом направился к машине, но тут рабочий с недобрым взглядом окликнул его, стоя на дымящемся шоссе:
– И когда вы собираетесь открыть дорогу?
Сервас обернулся и остановился на тротуаре. Ага, значит, рабочий знал, что он из полиции. По долине новости разлетаются быстро. Разве что парень видел его в компании мэра или выходящим из жандармерии.
– Понятия не имею, а что?
– А то, что моя маленькая дочка лежит в больнице в Ланмезане, – рявкнул рабочий. – Ей вырезали аппендицит. Я вчера спросил, можно ли слетать туда на вертолете, чтобы ее навестить, а мне ответили, что вертолеты только для неотложных случаев, а мой случай не тот.
– А с ней там есть кто-нибудь?
– Бабушка, – неохотно ответил рабочий.
Голос его звучал враждебно и агрессивно.
– Как вас зовут? Я попробую что-нибудь сделать…
Рабочий пожал плечами под взглядами остальных.
– Да бросьте вы. Я отлично знаю, что все это чушь собачья, и ничего вы не сделаете.
– Говорю вам, что…
– Всегда одно и то же, – перебил его рабочий. – На маленьких людей, таких как мы, всем наплевать. Нас словно и нет. Будьте уверены, если бы я был политиком или денежным мешком, я бы уже сидел в вашем гребаном вертолете…
И он свирепо уставился на Серваса.
– Но все это, все ваши блатные привилегии скоро кончатся, и нагрянут перемены. Финито. А когда они нагрянут, вы окажетесь в первом ряду, банда ублюдков.
Сервас соображал, стоит ли реагировать на оскорбление, но решил, что не стоит: у него были другие дела. И потом, на месте парня он поступил бы точно так же.
29
– Да, – сказал Ангард. – Маршассон. Конечно, помню. Его нашли внизу лестницы с разбитым затылком. Судебный медик не заметил ничего необычного. И все заключили, что падение было случайным.
Сервас заглянул жандарму в глаза.
– Вы хорошо тогда обыскали дом?
На лице Ангарда он прочел смущение и замешательство.
– А зачем? Ведь несчастный случай…
Сервас обернулся к Циглер. Ирен преспокойно слушала, не пропуская ни слова и теребя пальцами пирсинг.
– Надо обшарить дом, – сказал Мартен. – Очевидно, что Марианна Бохановски какое-то время там жила.
– Если верить пенсионеру, которому нечего делать, который ненавидел соседа и который, по словам присутствующего здесь Ангарда, имел привычку по каждому ничтожному поводу звонить в жандармерию… – прокомментировала она и обратилась к Ангарду: – Сейчас дом пустует?
– Да. Он выставлен на продажу. Время от времени туда заходит нотариус. Если бы там кто-то был, он бы заметил…
– Так ключи у нотариуса? Ладно. Пошли, – приказала она, снимая с вешалки кожаную куртку.
– У нас нет постановления, – заметил Ангард.
– С каких это пор нужно постановление, чтобы осмотреть дом, выставленный на продажу? – парировала Циглер.
Нотариус ждал их у дома. Когда Ирен попросила его ненадолго оставить работу и дать им ключи, он не смог скрыть удивления.
– Вы можете хотя бы подписать мне разрешение на вход?
Можно подумать, что они собрались покупать эту чертову развалюху… Массивная, серая и мрачная, она, казалось, поджидала их. Милая и приветливая, как крокодил в джунглях. Они толкнули скрипучую заржавевшую калитку и поднялись по ступеням, на ходу натягивая акриловые перчатки и бахилы, которыми их снабдила Ирен. На входной двери имелись два овальных окошка, обрамленных сложным орнаментом из кованого железа.
Ирен повернула ключ в замке и толкнула створку двери. Их обдало запахом затхлости, словно они открыли мусорное ведро. Они на секунду застыли на пороге, чтобы глаза привыкли к темноте. Первый этаж тонул в полумраке, и свет узкими полосками проникал только сквозь щели на закрытых рассевшихся ставнях. Они знали, что ищут… Нотариус объяснил, что в доме имелся подвал, переоборудованный под студию. Это сразу насторожило их, и Сервас едва не ринулся туда бегом.
Напротив них узкая лестница вела на верхние этажи. Справа виднелась открытая дверь, видимо, тоже наверх, в спальню. Слева стоял письменный стол, за ним камин, потом книжный шкаф и электрическая печка, а за ней сразу вход в гостиную.
– Туда, – сказал Сервас.
Он указал Ангарду и Ирен на низенькую дверцу, которая располагалась справа, перед дверью в спальню, и толкнул ее. Там оказался коридор не больше трех метров в длину, а за ним еще дверь. Сервас внимательно ее осмотрел. По краям виднелись четыре просверленных в дереве отверстия, образующие прямоугольник. И точно такие же отверстия были просверлены в раздвижной филенке. Дверь закрывалась снаружи на щеколду. Он ее открыл, и лицо ему обдало прохладой, словно он заглянул в холодильник. Почти вертикально вниз шла бетонная лестница в подвал. Наклонившись, он нащупал выключатель. Неоновый свет мигнул, а потом вспыхнул, заполнив собой все пространство.
Сервас застыл на верхушке лестницы.
Это здесь…
Пока он стоял, не двигаясь, и вглядывался сверху в подземелье, в мозгу носились мысли, одна страшнее другой.
К нему подошла Ирен.
– Ни фига себе! – не удержалась она.
Мартен начал спускаться по крутым ступеням. Его пронизало холодом, словно чья-то ледяная рука сжала все внутри. Все его страхи, все кошмары обрели плоть. Это здесь жила Марианна… Как долго? Судя по рассказу соседа, ее сюда привезли в ноябре или в декабре. Она вышла из черного фургона с тонированными стеклами. А до этого где ее держали? И почему сменили место?
Он огляделся. И увидел просторное подземелье с бетонированным полом, с маленькой кухонькой и потрепанным матрасом в углу. Матрас был накрыт полиэтиленом и замызганным, в пятнах, одеялом. На каменных стенах никаких украшений. На стенах он сразу заметил два маленьких окошка, заделанных пробковыми панелями. Звукоизоляция… Он повернулся кругом, чтобы понять, как сориентированы окошки, и понял, что они выходят на лес позади дома. Марианна могла кричать сколько угодно…
Из мебели были еще стол и стул, стоявшие в кухонном углу. Он потрогал газовую отопительную батарею: холодная. Раковина есть, а плиты нет. Пустой холодильник и всего один выдвижной ящик. Он показал его Ирен: там лежали пластиковые приборы и картонные тарелки.
Сервас открыл кран. Вода была отключена. Он наклонился к тумбе под раковиной и отвинтил сифон. А когда он выпрямился и осмотрел сифон в ярком неоновом свете, сердце стиснул ледяной страх: на дне виднелись три светлых волоска.
– Теперь ты мне веришь? – спросил он.
Ирен мрачно кивнула, аккуратно взяла волоски рукой в перчатке и положила в пластиковый пакетик. Потом взглянула на Мартена и прочла в его глазах смятение и печаль.
– Мне очень жаль, – созналась она. – Я должна была тебя выслушать, должна была больше тебе доверять… Это была ошибка. Надо предупредить прокуратуру По, чтобы возбудили уголовное дело по поводу ее исчезновения. И надо расследовать смерть Маршассона и прочесать по миллиметру этот подвал.
Потом продолжила, повернувшись к Ангарду:
– Мне нужно, чтобы обзвонили всех дилеров «Пежо» в регионе, покопались в системе выдачи автомобильных номеров и сделали список фургонов «Пежо», зарегистрированных в этом секторе. Вот черт, похоже, работенки у нас прибавится.
Сервас почувствовал, как сердце постепенно успокаивается и обретает нормальный ритм.
– Так ты думаешь, что все это как-то связано? – спросила она. – Убийства, похищение Марианны, взрыв?..
– Не знаю.
Он еще раз огляделся. Где же сейчас Марианна? Почему не подает никаких признаков жизни? Именно сейчас он физически это ощутил. Как уходит время. Как песок пересыпается в часах. Как часовая стрелка описывает очередной круг… И он стал молиться, чтобы следующий труп не оказался трупом Марианны. Чтобы она сейчас была в безопасности. Чтобы хоть какая-то мелочь навела их на ее след. Это не была настоящая молитва, он ни к кому конкретно не обращался.
А может, как раз и обращался.
30
Можно было подумать, что весь склон горы изрыт каким-то гигантским животным. Зияющая рана карьера, несомненно, портила пейзаж.
Они миновали заградительную сетку-рабицу, проехали мимо объявления «ВХОД НА СТРОЙПЛОЩАДКУ ПОСТОРОННИМ ЗАПРЕЩЕН» и доехали до модульного строения фирмы «Альжеко», стоявшего чуть поодаль и немного нависавшего над карьером. Перед ним были припаркованы «Рейндж Ровер», мини «Кантримен» и бульдозер с гусеницами, выпачканными в охряно-желтой земле.
Когда они вышли из машины, на них обрушился ужасающий грохот. Все деревья и кусты вокруг были покрыты тонким слоем серой пыли. Дойдя до барака, они поднялись по деревянным ступенькам. Внутри было еще жарче, чем снаружи. Справа от входа сидела за компьютером девушка. Несмотря на легкую, почти прозрачную ткань кофточки, под мышками у нее расплылись темные пятна. Девушка была молоденькая, не старше двадцати, и сильно накрашенная.
– Господин Жанс, здесь… жандармерия хочет с вами э-э… поговорить, – еле слышным голосом пробормотала она в интерфон.
Ее звали Люсиль, об этом гласила надпись на бейджике, приколотом к блузке.
Из аппарата донеслась ругань, и через несколько секунд дверь открылась. Они ожидали увидеть здоровенного детину, «косая сажень в плечах», но Жанс оказался маленьким, сухоньким человечком в очках. Из закатанных рукавов клетчатой рубашки выглядывали до смешного тонкие руки.
– Да? – сказал он, смерив всех троих взглядом.
Ирен Циглер объяснила ему, зачем они приехали, и при мысли о том, что сейчас он потратит свое драгоценное время, Жанс, похоже, оказался на грани нервного срыва.
– Пойдемте со мной, – сухо бросил он. – Люсиль, пусть меня никто не беспокоит.
Он говорил высокомерным тоном мелкого тирана, который привык срывать раздражение на подчиненных. Люсиль в ответ только пожала плечами: можно подумать, что в эту крысиную нору могут разом забрести несколько посетителей.
Ирен, Ангард и Сервас втиснулись в крошечный кабинет, где главенствовал солидных размеров кондиционер. Как и в кабинете Ангарда, на полках этажерки выстроились спортивные трофеи. Были там и фотографии Жанса, который целился из карабина. Очевидно, хозяин кабинета увлекался стрельбой.
– Должен вас предупредить: у меня мало времени. Половина народу из канцелярии ушли смотреть футбольный матч, и я должен все делать сам… Что конкретно вас интересует?
– Вы используете взрывчатку на карьере? – спросила Ирен.
Жанс взглянул на нее сквозь очки.
– Да. В скальных массивах иногда приходится применять взрывчатку.
– Я полагаю, для этого нужны специалисты…
– Несомненно. Направленный взрыв может произвести только квалифицированный профессионал… – Он выдержал паузу и продолжил: – Если вы намекаете на то, что случилось в Эгвиве, то там, конечно, поработал тот, кто в деле разбирается.
Жанс встал и подошел к металлической картотеке.
– Поскольку я ожидал вашего визита, я для вас приготовил вот это.
Он протянул им картонную папку.
– Здесь вы найдете список всех взрывчатых веществ и всех детонаторов, которыми мы пользуемся, со всеми характеристиками, номерами по регистру, учетом использованного количества, а также учет прибытия-убытия материалов на складе. У нас все строго выверено. Ничего не пропало. Вы можете сравнить следы наших взрывов и взрывов на месте происшествия, которые вы наверняка обнаружили. Я тут еще приложил список всех моих сотрудников, их квалификацию и должности. Вы можете их вызвать и допросить. Мне скрывать нечего.
Циглер на ум пришел центр дистанционного разминирования в Равнинных Пиренеях, в сорока километрах от Байонны, который в данный момент привлекли к работам на осыпях. Центр располагал роботами со специальными захватами, множеством камер и водяной пушкой на случай обнаружения несработавшего детонатора. В ходе разминирования самыми опасными бывают детонаторы, содержащие около грамма взрывчатки.
– Сколько ваших сотрудников работают со взрывчаткой?
– Семеро.
– Вы включили их в свой список?
Директор, похоже, был задет. В глазах его сверкнул гнев, и Сервас вдруг подумал о словах доктора Джеллали: «нападавших было двое: один высокий, другой низенький».
– Нет, – ответил директор. – Но там, на карьере, вы найдете одного из сотрудников, который работал в тот день, когда произошел взрыв, и еще два дня до того. А теперь прошу меня извинить, у меня работа.
«А этот тип обожает рискованную игру», – подумал Сервас.
– Я думаю, что имена людей из этого списка надо, не теряя времени, сразу внести во все картотеки, – резко бросила Ирен, когда они вернулись в машину. – Проверьте все по порядку. Скорее… И не забудьте включить в список директора. – Она вынула список из картонной папки и, уже усевшись в машину, пробежала его глазами:
Винченцо Бенетти
Грегори Боше
Надер Османи
Фредерик Розлан
Антониу Соза Антунеш
Мануэл Тейшейра Мартинш
Абделькадер Зеруки
31
20.45, 26ºC, высветилось на бортовом табло. Он повернул ключ в зажигании и вздохнул. Обычно запах новенького «Вольво XC90» и бесшумный ход мотора наполняли его приятным чувством достатка и внутреннего спокойствия. Но не сейчас. Сейчас Марсьяль Хозье был охвачен сомнениями и тревогой, которые бегали под кожей, как муравьи.
Отъехав от тротуара, он взглянул на свое шале. Адель стояла за застекленной дверью и провожала его глазами с тем нескрываемым презрением, которое теперь всегда возникало у нее на лице, когда она к нему обращалась. И это после всего, что он сделал для нее… Если она жила в достатке, не опасаясь за завтрашний день, так это только благодаря ему. И если они могли поехать отдыхать на Мальдивы, на Сейшелы, кататься на яхте на Карибах, ездить на сафари в Южную Африку, так только на деньги, которые он добывал. Это на его деньги она могла играть в теннис, в гольф, обедать с подругами у Сарана и посещать лучшие спа-салоны и салоны красоты в Тулузе. А теперь она швырнула ему в лицо всех шлюх, любовниц и измены… Что же она раньше этого не сделала? Видимо, ей было что терять. А теперь, когда дела пошли хуже, крысы рванули с корабля.
Со злости он ударил по рулю, въезжая в Эгвив. В беседке маленькая рок-группа истязала электрогитары перед публикой человек в тридцать подростков, и он вспомнил, что, кроме футбольного матча, сегодня еще и Праздник музыки. GPS-навигатор указывал дорогу и сообщал, что до пункта назначения осталось ехать двенадцать минут. Час назад ему позвонили. Звонившая полагала, что знает, кто убил Тимотэ. Но ей категорически не хотелось, чтобы их видели вместе. И он назначил встречу возле старой водяной мельницы, в шести километрах от города. Марсьяль помнил, что когда-то был возле мельницы: собирал шампиньоны. Тропа к мельнице почти полностью заросла ежевикой, и по ней никто больше не ходил. И он слегка удивился, что дама назначила ему встречу в таком месте: «Я думаю, что знаю, кто убил Тимотэ, нам надо поговорить. Может быть, вы не в курсе, но я тоже причастна к тому, о чем знаете вы… Вероятно, вы будете удивлены, но у этого дела множество ответвлений…»
И он действительно удивился. Он никогда не думал, что звонившая каким-то образом замешана в той истории. А вдруг это ловушка? Он не вчера родился, а потому знал все уловки и трюки. Да нет. Чепуха. Не ее стиль. Кто-нибудь другой – может быть… Хотя голос в телефоне был очень похож.
Он въехал на вершину пологого склона, подпрыгивая на ухабах и чувствуя, как по днищу кузова скребет высокая трава. Потом затормозил и выключил двигатель. Лес пронизывали лучи заходящего солнца. Полосы света проникали сквозь листву и темный подлесок. Лес словно истекал кровью заката, наполняясь тревожными тенями.
Марсьяль вышел из машины и почувствовал, как зачастил пульс в сонных артериях. А не напрасно ли он поехал сюда под конец дня? Он ожидал увидеть на тропе машину своей конфидентки, но среди подлеска не было ни одной машины, кроме его «Вольво».
– Вы здесь?
Никто не отозвался. Его вдруг охватило сильное желание сесть за руль и уехать отсюда. Но тут на телефон пришло сообщение: «Я за мельницей, не кричите так громко». Он улыбнулся. Можно подумать, что их кто-то услышит. Решив воспользоваться случаем, он пристроился возле дерева помочиться, но, как и всегда, неудержимое желание закончилось тонкой струйкой, которую тут же сдуло ветром. Он застегнул ширинку и отправился наверх, через заросли травы и ежевики, скрывавшие верхнюю часть тропы. Развалины мельницы, похожие на китайскую теневую картинку, виднелись чуть поодаль. Слева слышалось журчание ручья.
В обычное время он нашел бы все это красивым, ему бы понравились покой и тишина, которые нарушал только плеск ручья. Всю жизнь он наслаждался тем, что ему удавалось одновременно существовать в нескольких ипостасях. Он был безобидным любителем прогулок и знал грибные места, как никто другой. Он слыл уважаемым гинекологом и имел полное право раздвигать женские ноги. Он дошел до высших ступеней в масонской ложе, и это не мешало ему нюхать кокаин, лежа между грудей какой-нибудь шлюхи в притоне Тулузы. Никто не догадывался, какой сложной личностью он был, не пробовал сложить все фрагменты пазла. Никому не приходило в голову прозондировать глубины мрака и лжи, которые скрывались за его всепрощающей улыбкой и спокойной речью. Он давно уже изучил этот мир, он опускался на самое дно и видел все его мерзости. Но в его глазах именно эти мерзости и были самым ценным, ибо его аппетиты отличались низостью, а злоба была безгранична. Он с этим мирился и этим кичился. Единственным, кто читал в его душе, как в открытой книге, был тот, другой. Человек, похожий на него. Нет, не так: тот был гораздо хуже его, но бесконечно могущественнее и опаснее. Этот человек понял, с кем имеет дело, с первого взгляда, с первой секунды знакомства.
Марсьяль Хозье прошел последние заросли травы и добрался до мельницы. От нее остались только торчащие из зеленоватой воды полуразрушенные каменные стены, обросшие мхом и обвитые корнями, как лианами. Ручей напевал свою песенку, когда-то веселую, но ныне безжизненную, холодную и зловещую.
– Эй, покажитесь! – крикнул он. – Можете выходить! Кроме нас с вами, здесь никого нет!
Никакой реакции.
– Вы здесь?
Ответа не последовало. Какая-то птица шумно взлетела, зашуршав листвой, он вздрогнул от неожиданности и громко выругался. И тут же устыдился своего страха. Мало того, что он был человеком жестоким, он был еще и гордецом, каких поискать.
Он огляделся, всматриваясь в переплетения темных стволов и кустарников, озаренных закатным солнцем.
Теперь его охватила тревога.
Он принялся уговаривать себя, что никто не придет. Что никого там нет. Тогда зачем было посылать сообщение? Он обернулся. Там, внизу… Какая-то тень. Меж двух деревьев. Зверь? Он что-то там увидел. Или кого-то…
Он был почти в этом уверен, хотя и уловил движение буквально краем глаза. Он напрягся. Сквозь шум ручья невозможно было что-либо расслышать.
Вдруг он уловил еще одно движение, на этот раз с другой стороны, и опять быстро повернул голову. На этот раз он увидел убегающую тень, за которой оставался только шорох листьев. Тень была, несомненно, человеческая…
– Эй, вы!
Теней было две… Они слишком далеко разбегались, чтобы принадлежать одному человеку. Значит, и людей было двое. Он стал лихорадочно оглядываться, внутри зашевелилась паника. Потом вспомнил Камеля Эсани и своего сына, погибших в страшных мучениях, и волосы на затылке встали дыбом.
И еще он вспомнил, как принимал у себя в кабинете молоденькую беременную девочку. Тринадцать недель. Она очень плакала. Она не хотела этого ребенка. Сама мысль стать матерью приводила ее в ужас. Он с улыбкой объяснил ей, что во Франции хирургическое извлечение плода разрешено только до конца двенадцатой недели беременности. Что касается ее, то было уже слишком поздно… На неделю. Тем более, что плод не имел никаких отклонений в развитии, – коварно прибавил он, хотя и знал, что это не так.
– У вас нет шанса, – нежнейшим голосом шепнул он ей на ухо. – Будь вы голландкой или шведкой, вы могли бы сделать аборт. В Голландии это разрешено до двадцать четвертой недели… Ах, что за люди эти голландцы!.. Но увы… вы француженка, и боюсь, что вам придется произвести этого ребенка на свет, нравится вам это или нет. Это суд божий.
Он не верил в бога, но ему приятно было видеть, как она расплакалась при этих словах: «суд божий». Цедака. Дикайосуне. Юстициа[35]… А может, и сейчас произойдет что-то подобное? Он тщетно пытался замедлить бешеный галоп сердца.
– Да покажитесь же, наконец! – с вызовом крикнул он, но ответом было молчание. – Покажитесь, черт вас дери!
Марсьяль Хозье хотел еще что-то добавить, что он их не боится, – еще одну ложь, еще одну небылицу из тех, что он плел всю свою жизнь, – но тут мощный удар по затылку отшиб все связи у него в мозгу и отключил все мысли.
Затемнение…
Сервас и Циглер находились в заброшенном ангаре. Они рассматривали маленькое окошко, на котором кто-то написал МАРТЕН. Солнце село за горами, и та же тень точно так же постепенно поглощала поляну, что и в тот день, когда Сервас приезжал сюда один. И тот же влажный холодок заставил их поежиться, и вокруг царила та же тишина, что царит в кафедральном соборе.
С ними вместе приехали двое техников, которые на совесть прочесали весь ангар, светя фонарями и беря на анализ все, что казалось им интересным. Ирен попросила Ролана Кастеня, республиканского прокурора По, прилететь сюда со следующим рейсом вертолета. Теперь магистрат, задрав голову, рассматривал изрисованное окошко так внимательно, словно это был витраж. Сервас доложил Кастеню обо всех событиях, и тот вполне мог вспомнить о деле Марианны Бохановски: ведь это он в 2010 году доверил следствие Мартену, когда сын Марианны оказался замешан в убийстве учительницы.
– Вы хотите, чтобы я возобновил расследование исчезновения Марианны Бохановски, – сказал он, – но я не могу поручить это дело вам, потому что вы отстранены от работы. Однако я понимаю, что возобновить надо. И быстро. Надо было раньше мне сказать… Вы можете кого-нибудь порекомендовать?
Сервас подумал о Венсане и Самире, но регламент отстранения от следствия запрещал ему с ними контактировать. А ему хотелось участвовать в расследовании, остаться в игре.
– Не могу, – ответил он.
Кастень взглянул на него с высоты своего почти двухметрового роста.
– С моей точки зрения, лучший следователь, кому я могу поручить дело о похищении несчастной женщины, это вы. Но, поскольку я прокурор, не может быть и речи о том, чтобы нарушить регламент, доверив следствие вам. До следующего приказа вы больше не сыщик. Я отдаю себе отчет, что ситуация сложилась из ряда вон выходящая… И время поджимает. Нам надо найти какое-то решение.
Магистрат уставился на носы своих лакированных ботинок, покрытые цементной пылью ангара, и небрежно отбросил в сторону какой-то мусор. На несколько секунд воцарилось молчание. Циглер перевела глаза с Серваса на прокурора.
– Я полагаю, что мой отдел вполне может взять на себя эту дополнительную нагрузку, – неожиданно вмешалась она, снова посмотрев на Мартена.
Кастень тоже покосился на Серваса, потом снова на Ирен.
– Вы хотите сказать, что это не нанесет вреда другому расследованию?
– Мы сделаем все, чтобы этого не произошло. Кроме того, не исключено, что оба дела связаны между собой: совпадения места и времени действия, по крайней мере, настораживают…
– Разумеется, майор… простите, капитан Сервас не входит ни в первое, ни во второе дело, договорились?
– Разумеется.
– Но если уж он, по воле случая, оказался здесь и начал собственное расследование, – продолжил Кастень, – то пусть сам и несет за это ответственность…
– Причем без нашего ведома, – Ирен пошла еще дальше.
– Без вашего ведома… – задумчиво произнес прокурор, качая головой. – Ну да, конечно… И тот факт… тот факт, что он сейчас находится здесь, среди нас, – чистейшее совпадение.
– И нелишне заметить, что он, как простой гражданин, а не как полицейский, счел нужным информировать нас о том, что нашел здесь, и мы его заслушали как свидетеля, – продолжила она все тем же «процедурным» тоном.
– Он и дальше будет свидетелем, – одобрил Ролан Кастень.
– Совершенно верно.
– И никем другим…
– И никем другим.
– Ведь никто не может запретить простому гражданину вести собственное расследование и всюду совать свой нос, – продолжил прокурор, снова посмотрев на Серваса, – в той мере, в какой не возникает противоречий с законом… конечно…
– Конечно, – подтвердила Ирен.
– Ну, ладно, – решительно отрезал гигант, удовлетворенный результатом, и хлопнул в ладоши. – Вопрос улажен. За дело! Ни слова из того, что здесь было сказано, не должно выйти за пределы этого ангара, и я не произносил того, что вы только что услышали. Понятно?
На пороге ангара вдруг появилась собака. Она довершила команду единомышленников.
Хозье очнулся от сильнейшей боли в затылке. Было такое впечатление, что кто-то забавы ради просверлил ему черепную коробку дрелью. Он открыл рот, чтобы вдохнуть немного воздуха, и сразу почувствовал на языке какую-то теплую жидкость с железистым привкусом. Кровь… Наверное, когда его ударили, он прикусил себе язык.
Он попытался приподнять руки, но они были к чему-то привязаны, а сам он лежал на земле с разведенными в стороны руками и ногами. Кроме листвы, отливавшей на закатном солнце багрецом, вокруг ничего не было. Он приподнял голову, уперся подбородком в грудь и увидел массивные металлические колья, вбитые в землю на уровне его лодыжек и кистей. К ним он и был привязан, его тело сейчас походило на косой крест Святого Андрея… Говорят, такой крест служил орудием пытки святого, потому его и назвали андреевским.
В ушах неотвязно гудел шум потока. Под затылком у него оказался здоровенный камень, лежать на котором было очень больно, левую щеку обжигала крапива. Он попытался оглядеться, подняв голову, но шея быстро устала.
А внизу, в Эгвиве, должно быть, наступил обычный вечер. Или почти обычный, учитывая сложившиеся обстоятельства. Зато здесь, в отдаленном подлеске, вот-вот разверзнется настоящий ад. Ужасная перспектива неминуемой смерти, и вместо палача, вместо смертельного удара, будет… вот это…
Разве такое возможно? Вот уж никогда не думал, что будет побежден и убит… вот так. Он вдруг разразился громким смехом, из горла вылетали звуки, похожие не то на рыдания, не то на стоны.
– Да мать вашу, не верю-у-у!!!
Смех внезапно оборвал сильный удар по ребрам, и грудь прорезала острая боль: наверняка одно ребро было сломано. Марсьяль Хозье заорал. Принялся ругаться. Потом захотел что-то сказать, но получил в лицо порцию вонючего теплого душа, который растекся по волосам и шее, заставив его задохнуться и закашляться. Моча… На него помочились! Он икнул, сплюнул и поднял глаза на две ноги, крепко стоявшие на земле у него за головой. Потом скользнул взглядом вниз, к собственным ногам. Чьи-то руки лихорадочно расстегивали на нем пряжку брючного ремня и уже принялись за ширинку.
– Что вы делаете? Вы с ума сошли! Прекратите! Что вы делаете?
Грудь его подпрыгнула от короткого, отчаянного вдоха. Сердце пустилось в галоп, пот и моча стекали со лба. Но когда, вытаращив полные слез глаза, он увидел, что к его промежности подносят огромные щипцы, он впервые за много лет помочился без усилий.
Сервас не слышал душераздирающего вопля в лесу. Его никто не слышал, кроме самих убийц. Все приникли к телевизорам, вслушиваясь в комментарии по результатам матча. Ну, во всяком случае, те, кто увлекались спортом по телевизору. Но только не он. Ему спорт по телевизору не нравился, да и сам по себе спорт тоже. В отеле он выпил сразу три порции виски, и этого хватило, чтобы захмелеть или почти захмелеть. Он никогда не дружил с алкоголем. И теперь, когда он, скинув ботинки, не раздеваясь, растянулся на кровати, его разум превратился в дом, открытый всем ветрам, и любые мысли могли туда забраться, как домушники, без всякого приглашения. И все они возвращались к Марианне:
Что ты сейчас делаешь? Где ты? Где прячешься?
Ты молчишь, потому что боишься, что он тебя найдет? Но кто «он»? Или он тебя уже нашел, схватил и увез далеко отсюда? Нет: ты здесь, ты совсем близко, я это чувствую…
Откуда тебя привезли в том фургоне? Скорее всего, он тебя накачал наркотиком. Ты не сопротивлялась и даже не пыталась убежать… А что за парень держал тебя за руку? Маршассон умер, и он тоже… Это не может быть простым совпадением. Они явились, чтобы свести с ним счеты. Чтобы он не заговорил и не раскрыл, кто за всем этим стоит?
Так он один или их несколько? Нет, в любом случае двое: молодой парень и Маршассон. А теперь молодой держит тебя взаперти? Это от него ты убежала той ночью?
В подвале были картонные тарелки и стол со спиленными углами, чтобы ты не могла пораниться… Но ты же могла попытаться вскрыть себе вены пластиковой вилкой или ножом… или отодрать пробковую звукоизоляцию… Тебя заковали? Или ты не сделала этого, потому что не хочешь умирать? Или по другой причине? После всех этих лет у тебя должны были случаться моменты слабости…
А может, Маршассон за тобой следил? И не сводил с тебя глаз?
Ирен ответила после первого же гудка. Он понял, что она не может заснуть, так же как и он.
– Надо проверить, нет ли в подвале потайной комнаты, – сказал он.
– Комнаты?
– Ну да. Я уверен, что Маршассон охранял ее круглосуточно. Он не мог позволить себе роскошь ее упустить. И надо попросить соседа составить фоторобот того парня, что привез ее в фургоне.
– Ты же прекрасно знаешь, что после стольких месяцев у нас очень мало шансов получить достоверный портрет.
– Надо все же попытаться. Соседу целыми днями нечем себя занять, кроме как наблюдать, что происходит на улице. Я уверен, что он скорее забудет даты рождения своих детей, чем возникшее перед ним незнакомое лицо…
– Ладно, я завтра туда кого-нибудь пошлю. А тебе надо попытаться выспаться, Мартен.
Ирен отсоединилась. На самом деле ей не спалось. И не только из-за треволнений расследования и возбуждения сыщика, взявшего след и начавшего перебирать гипотезы. Час тому назад она говорила с Жужкой по скайпу, и сейчас ей хотелось кричать, что-нибудь разбить, самой биться в стену и плакать.
Она увидела себя на Санторине, в отеле «Дельфини», несколько лет назад. Жужка потягивалась на балконе, как кошечка на солнце, море и небо перекликались синевой, ослепительно белые дома ступенями поднимались на прибрежные скалы. Эти черные скалы породил вулкан, и тот же вулкан бушевал в их сплетенных телах. Они проводили время за танцами, вином и поцелуями… Жужка была самой красивой женщиной, какую она видела в жизни. Все мужчины на острове оборачивались ей вслед. Они догадывались, что шансов у них нет, и втайне бесились, видя, что такая красота проплывает мимо.
Ирен знала, что ее мысли – глубочайшая несправедливость, но сам факт, что болезнь поразила такую женщину, как Жужка, она воспринимала как аномалию. Как ересь. Как ошибку космического масштаба. Потому что если бог существует, то ее подруга – самое красивое из всех созданий, родившихся согласно его проекту. Но оказалось, что бог – косорукий кустарь, который что-то там мастерит в своей паршивой мастерской по воскресеньям. И он в очередной раз все просрал…
Она посмотрела на часы. Десять минут первого. Город за окнами спал. Или делал вид, что спит.
Интересно, сколько обитателей Эгвива говорили или думали о происшествии? Сколько из них, сидя под защитой домашнего очага, втайне подозревали такого-то или такого-то из своих соседей? Сколько из них сомневались в эффективности работы полиции?
Она встала, подошла к окну и всмотрелась в городские огни, в сумрак гор.
Ирен не видела, как два силуэта в черных капюшонах и черных спортивных костюмах скользнули в ближайшие к отелю улочки, с баллончиками краски в руках, и вывели на фасаде: ПОЛИЦИЯ ПРИКРЫВАЕТ УБИЙЦ, а потом растворились в той же темноте, откуда появились.