Няня спускалась по витой лестнице с графином воды.
- Что, как барыня? - спросил Владимир.
- Слава богу, кажись, лучше. Теперь уснули.
- Так вот, когда пойдете назад, передайте это барышне.
Он подал ей маленькую записку, сложенную вчетверо. Старуха посмотрела ему в лицо и неодобрительно покачала головой, однако записку взяла.
Владимир писал Кате: "Мне нужно что-то сказать вам. Ради бога, спуститесь ко мне. Я вас не задержу.
Дело идет о моей жизни, которую вы спасли".
Переменив воду, старуха снова поднялась наверх, и через минуту Владимир услышал по лестнице Катины шаги.
VII
Она вошла к нему добрая, ласковая и дружески пожала ему руку.
- Здравствуйте, - сказала она. - Мы с вами так давно не видались. Ну, что вы мне хотели сказать? Говорите. И отчего вы мне не дали знать раньше, что вам так нужно меня видеть? Я бы раньше пришла.
- Я думал, я боялся, что вам это будет неприятно, - сказал Владимир. Мне казалось, что вы меня избегаете...
- Мне избегать вас? - удивилась Катя. - С чего же? Вы мне ничего худого не сделали.
- Не сделал, клянусь вам, и не сделаю, - горячо проговорил Владимир, но меня обвиняют перед вами, будто я уже сделал...
- Вас? Не понимаю. Кто же вас в чем обвиняет? - спросила Катя.
- Вы помните письмо, что читалось вчера?
- Ну, так что ж?
- Помните там имя Муринова?
На лице Кати появилась неприятная гримаса.
- Того, кто Ваню подвел или выдал там, что ли? - спросила она.
- Тот, кого подлым образом в этом обвиняют, перед вами! - воскликнул Владимир. - Муринов - это я.
- Вы? - вскричала Катя, невольно смеривая его каким-то особым взглядом.
- Да, я! - повторил Владимир. - И мне слишком тяжело было уйти, не смывши с себя обвинения в том, будто я был причиной поразившего вас несчастия.
Я привлек вашего брата в наши ряды, это правда, и горжусь этим. Но в гибели его нет моей вины, ни вольной, ни невольной.
Он прямо и доверчиво смотрел ей в лицо и ожидал ответа. Но она медлила. Нахмурив от напряжения мысли брови, она думала.
- Разве, привлекши его, вы тем самым не приготовили ему гибели? сказала она, поднимая на него твердый взгляд.
Он не смутился от этого взгляда, и огонь сверкнул в глубине его серых глаз.
- Мы все на гибель идем, Катя... Катерина Васильевна, - поправился он, - и идем с открытыми глазами.
Он, я, все... И в этом наша сила. В этом обаяние и величие нашего призвания, в этом залог нашего торжества, - продолжал он с растущим одушевлением.
Катя слушала. Чем-то горячим, родным повеяло на нее от этих слов. Она вспоминала о своих христианских мучениях.
- Я понимаю вас, - прошептала она, - и... не сержусь на вас. Да только разве от этого легче? Все-таки Вани у нас больше нет. Я думала, после того что вы нам сказали, что он воскрес для нас. А вместо того...
Она безнадежно опустила голову. На глазах ее блистали слезы.
- Полноте! - сказал Владимир, подходя к ней ближе, - Зачем отчаиваться? Это я вас расстроил. Простите меня. Я говорил вообще, а не по отношению к брату.
Арест не значит еще гибель. Я знаю отлично прошлое вашего брата. За ним ничего нет, решительно ничего нет, что грозило бы ему больше чем Сибирью. А из Сибири - ах, как это мне не пришло в голову сказать вам раньше! - из Сибири люди бегут! Да, бегут! - Он в волнении заходил по комнате.
- Послушайте, Катя, что я вам скажу, - заговорил он, останавливаясь перед нею. - У меня есть друзья.
Я сам кое-что могу. Так вот, даю вам клятву, что я ни перед чем не остановлюсь, что отныне я сделаю целью своей жизни возвратить вам вашего брата. Верите вы мне?
- Верю, верю! - повторяла Катя, вся сияя от внезапно проснувшейся в ней надежды. - Какое это было бы счастье! О, как я вам безгранично благодарна!..
- Не благодарите, нет! - говорил Владимир дрожащим от волнения голосом. - Вы не знаете, чем вы для меня стали! Чего бы я ни сделал, чтобы осушить одну вашу слезу, вызвать на ваших губах одну улыбку!
Служить вам... Боже! это такое счастье...
Он вдруг остановился. Признание это вырвалось у него само собой, и он опомнился, когда было уже поздно.
Несколько минут оба молчали. Владимир дрожащей рукой провел себе по лбу.
- Простите, - заговорил он, - что я сказал это вам, невесте другого. Ну, да все равно. Мы, вероятно, никогда больше не увидимся. Но знайте, что чувства более чистого и высокого вы не внушили ни одному человеку. А теперь - прощайте.
Он крепко стиснул протянутую ему руку и вышел.
Катя осталась одна. Она была удивлена, поражена.
Ничего подобного она не ожидала. Сердце ее молчало.
Но на душе ее было светло, как в праздник. Когда она поднималась наверх, ее поступь была легка, точно она шла не по земле, а плыла по воздуху, и лицо ее сияло, когда она входила в спальню матери. Есть что-то обаятельное, чарующее в внезапном откровении свежей, молодой души, и, не отвечая на признание, сердце Кати волновалось и ликовало.
Больная крепко спала. Единственная свеча тускло освещала комнату. У изголовья сидела няня с чулком в руках. Она устремила на девушку пытливый старческий взгляд, в котором был и вопрос и тревога.
Катя, ничего не говоря, подошла и поцеловала ее прямо в старые губы.
- Ох ты, пташечка моя родная,- сказала старуха, гладя морщинистой рукой ее русую головку. - То-то, вижу я, пташечка моя больно часто повадилась во флигелек летать. Ну что ж? На все божья воля. Суженого, видно, конем не объедешь.
- Нет, няня,- сказала Катя, кладя ей голову на плечо. - Нет, не то. Он не суженый мне, няня.
Грохот остановившегося у подъезда экипажа заставил ее вскочить и быстро подойти к окошку. Что бы это могло быть? У крыльца стояли две телеги. В них сидели люди с фонарями, которые быстро соскакивали на землю и оцепляли дом. Боже! Это были жандармы!
- Няня! - вскричала Катя, бледная как смерть, бросаясь к старухе. - По его душу пришли. Беги к нему, спрячь, спаси! Скорей, скорей, милая! Я задержу их в доме.
Старуха, забыв года, стремглав сбежала вниз. Катя едва поспевала за ней.
В прихожей раздался резкий, повелительный звонок.
Катя бросилась к двери и торопливо отперла, чтоб прекратить шум.
Вошел молодой жандармский офицер в сопровождении прокурора в штатском платье.
- Тише. В доме больная,- встретила их Катя.
- Извините, сударыня, что обеспокоили,- сказал прокурор, вежливо раскланиваясь. - Долг службы.
Он был знаком с Крутиковым, и к тому же у него были специальные инструкции от губернатора, который приказал по возможности щадить будущих родственников своего любимца.
- Что вам угодно? - спросила Катя.
- По полученным нами сведениям, в вашем доме скрывается бежавший государственный преступник.
- Вы говорите о нашем госте Владимире Петровиче Волгине? Мне ничего не известно о его преступности, - сказала Катя.
- Не сомневаюсь в том, сударыня, - поспешил сказать прокурор, хотя в душе он не сомневался в совершенно противном. - Мы решительно ничего не имеем против вашего семейства. Но нам приказано арестовать господина, именующего себя Волгиным.
- Но его нет в этом доме, - твердо сказала Катя
- Нет? Куда же он мог деваться? - спросил прокурор с усмешкой.
- Он внезапно ушел, - сказала Катя.
- Когда же, позвольте полюбопытствовать?
- Вчера после обеда, - отвечала Катя, вспомнив попытку Владимира бежать из их дома.
"Ах, зачем мы тогда его встретили!" - мелькнуло у нее в голове позднее раскаяние.
- Так-таки и ушел, не сказавшись? - иронически спрашивал прокурор.
- Так-таки не сказавшись, - подтвердила Катя.
- Странные повелись теперь гости у людей! - не мог удержаться прокурор от язвительного замечания. - Мне очень жаль, - прибавил он, принимая снова серьезный тон, - но я должен произвести обыск.
- Есть у вас предписание? - спросила Катя.
- Это совершенно излишнее, - строго сказал прокурор. Он хотел прибавить в виде предупреждения что-то еще более строгое и внушительное, но раздумал. - Впрочем, - проговорил он, обращаясь к своему товарищу, - Иван Иванович, не захватили ли вы с собой бумагу?
Жандар?лский офицер вынул из бокового кармана сложенный вчетверо большой лист и подал его Кате.
Та развернула и принялась читать, или, вернее, держала его перед глазами, потому что от волнения она не могла разобрать ни одного слова.
Прокурору наскучило ждать.
- Извините, - заметил он язвительно, - почерк у нашего писаря, по-видимому, не очень разборчив, а нам некогда ждать. Так уж вы позвольте мне покамест пройтись по комнатам.
Катя повела его по дому.
Во флигеле тем временем происходила сцена иного рода.
Заслышав подъехавший экипаж, Владимир тоже бросился к окну и при свете фонарей узнал жандармов.
- Донес-таки, мерзавец! - выругался он.
Первой его мыслью было броситься в сад, а оттуда перескочить в лес и скрыться. Но в окно он увидел, как двое жандармов бегом обходили уже дом. Отступление было отрезано. Он был окружен, как затравленный зверь.
"Пробьюсь", - решил он и бросился к двери, чтобы схватить на дворе топор, лом, дубину - какое попадется орудие. Но на пороге он столкнулся и чуть не сбил с ног няню, которая, запыхавшись, бежала к нему.
- Батюшка, барышня велела тебе кланяться и приказали сказать, что по твою, барин, душу пришли.
- Знаю, знаю. Ну?
- Велели мне барышня спрятать куда ни есть твою милость. Так пойдем, коли изволишь, я тебя запру в кладовую.
- Спасибо, бабушка, - сказал Владимир, - да только полезут они искать меня и в кладовую.
- Ну, так в чулан.
- Полезут и в чулан.
- Ну, так на сеновал. В сено.
- Полезет и туда и все сено перетрусят и палашами перетыкают.
Старуха безнадежно развела руками.
- Господи, владыко! Этакие изверги! Палашами.