Он же, так и не найдя чертов флакон, присел на софу, снова схватил пальцы Джорджианны и принялся мять, как в тот день, когда делал предложение. Да, сходство полное, пусть тогда он был моложе и весьма удачно маскировал проклюнувшуюся лысину, но в словах путался точно также. И уши полыхали. А на носу высыпали бисерины пота.
— Эта девушка… эту девушку меня попросили спрятать…
— Здесь?
— Здесь.
— Кто попросил?
— Извини, Анна, но я не могу сказать.
Как это не может? Он всегда говорил. Следовало лишь немного нажать… самую малость… к примеру, слезу пустить, а лучше две.
— Анна, прекрати. Чего ты хочешь? Платье? Жакет? Колье? Целый гарнитур? Купи себе все, что захочешь, только прекрати. Сейчас не время для твоих представлений.
Обида и возмущение, захлестнувшие леди Фэйр, не поддавались описанию. Она открыла рот, чтобы высказать все, что думает, но обнаружила полную неспособность говорить. А Джорджи, коснувшись мизинцем родинки над губой, продолжил:
— Да, дорогая, я знал, что ты вышла за меня замуж, потому что так решил твой батюшка. Он разумный человек. И я разумный человек. Я видел все твои игры, мне они казались забавными. Я терпеливо сносил твои капризы и твое притворство. Я оплачивал твои наряды и прихоти. Я даже постепенно свыкся с ролью того послушного борова, которого тебе хотелось видеть в роли супруга.
Леди Джорджианна отвернулась, чтобы не видеть сияющую, как натертый паркет, лысину супруга. Коварный! Да как он смеет ее обвинять?
— Но теперь все немного изменилось. Сейчас тебе придется делать то, что я говорю.
— А если нет?
Вырвать пальцы она все же не решилась.
— А если нет, мне придется отослать тебя. Думаю, деревенская жизнь пойдет тебе на пользу. Да и дети весьма соскучились по матушке. Знаешь, я уже давно подумываю о том, чтобы подать в отставку и…
Он просто угрожает! Он никогда не подвергнет Джорджианну подобному унижению. Она не переживет разлуки с Сити… она…
— Чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты привела себя в порядок. Вышла. И рассказала полицейским все, что знаешь.
— Все?
О да, она расскажет. Она охотно расскажет обо всех его девицах. О тех, которые появлялись в доме на Динки-Лейн, чтобы через месяцок-другой исчезнуть. И о тех, которые селились в особняке, притворяясь горничными или кухарками, а одна даже за модистку себя выдавала. И об актрисках. И о белошвейках. И…
И ни о ком она говорить не станет. Не хватало выставить себя посмешищем или, хуже того, прочесть свой же рассказ в какой-нибудь мерзкой газетенке.
— Видишь, ты у меня умница, — сказал лорд Фэйр и достал коробочку синего бархата. — Ты сама поняла, что свои фантазии лучше держать при себе.
— Я не знаю, кто она и как попала в дом…
— Правильно.
— И откуда на ней взялась моя перчатка и мои чулки. И мои жемчужные бабочки!
— Закажи других.
В коробочке лежал массивный деревянный крест, украшенный печатью Престола Примиренных.
— И пожалуйста, дорогая моя, всегда носи это с собой. — Лорд Фэйр вложил крест в руку и обмотал запястье кожаным шнурком. — Всегда.
Крест был уродлив. Крест совершенно не сочетался ни с одним из нарядов, но возражать леди Джорджианна не осмелилась.
— Анна, поверь, пожалуйста: все, что я делал и делаю, я делаю из любви к тебе.
Лжец.
— Мне нужно привести себя в порядок, — сухо сказала она, глядя поверх головы мужа. Он же, снова съежившись, словно желая влезть в только что сброшенную шкуру себя-прежнего, засуетился, залепетал какие-то глупости, которые леди Джорджианна привычно пропустила мимо ушей.
Этот мерзавец обманывал ее — вот что главное.
Столько лет притворства… о как, должно быть, смеялся он, рассказывая своим девкам о глупенькой и доверчивой Джорджианне.
Он тайком таскал им чулки и драгоценности. И ту шляпку, якобы исчезнувшую при перевозке. И муслиновое платье, которое Джорджианна собиралась пожертвовать сиротскому приюту, но не сумела отыскать… и туфельки… И что он отдаст следующей девке?
И как в этом случае следует поступить самой Джорджианне?
Ответ созрел мгновенно:
— Джорджи. — Леди Фэйр вымученно улыбнулась. — Ты не мог бы оставить меня ненадолго? Скажи полицейским, что я скоро буду.
— Да, да, дорогая…
Он еще не представляет, насколько дорогая!
— Пусть Дороти подаст чай в нижнюю гостиную. И попроси послать за доктором Мейесом. Боюсь, что от этих треволнений у меня может начаться бессонница…
Он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Леди Джорджианна, сев перед зеркалом, закрыла глаза: тотчас предстало ехидное лицо покойной девицы, и белая перчатка на рыжих волосах. И бабочка перламутровая, словно слезинка. И…
Проклятье!
Перелетев через комнату, черепаховый гребень утонул в черном зеве камина. Стало чуть легче. Леди Фэйр решительно отодвинула пудреницу, сдув с пуховки облачко пыли: она и так вполне бледна. А темная шаль — старомодно, но по-домашнему мило — еще больше оттенит изысканную белизну кожи.
Уродливый крест исчез в ридикюле.
Окинув себя придирчивым взглядом, леди Джорджианна вдруг поняла: турнюр и только турнюр! Тем более, мадам Алоизия у Ворта частый гость…
— Глава 3. В которой Дориан Дарроу сталкивается с первыми трудностями новой жизни
Признаться, первые дни в Сити были настолько заполнены мелкой суетой и событиями, столь же бессмысленными, сколь и разнообразными, что я совершеннейшим образом растерялся. Кажется, именно сейчас я начал понимать всю серьезность положения, в котором очутился по собственной инициативе.
Во-первых, сейчас рядом со мной не оказалось никого, кто бы мог поддержать словом ли, советом или делом. Во-вторых, отныне мое дальнейшее существование зависело от меня же, что было весьма непривычно, хотя и волнительно. В-третьих, этот незнакомый мир оказался не таким уж простым, как виделся из мечтаний. Более того, он словно бы издевался надо мною, вознамерившись доказать мне мою же никчемность.
Я сражался.
Нет ставен на окнах спальни? Ничего. Один день я вполне могу провести и в подвале в окружении винных бочек, а там сделаю заказ плотнику. Плотник уехал на свадьбу дочери? Подожду, пока вернется. Задерживается? Ну в подвале не так и плохо, особенно, если слегка обжиться.
В Гарден-Мьюс нет кровяных лавок? Не страшно. И даже на руку: ненужные вопросы сами отпадают. А я договариваюсь с мясником. Просит втрое да нагло, зная о моей нужде? Заплачу. Деньги еще есть. Пока есть.
Кухарка тихо меня ненавидит и пережаривает бекон? А овсянку и вовсе варит так, что сложно поверить, что это каша, а не строительный раствор? Скажу ей спасибо за заботу. И ручку поцелую. Хотя, пожалуй не стоит: может неправильно понять.
Нет, конечно, все было не настолько ужасно, просто я немного к иному привык, и потому отвыкал мучительно. И еще я очень скучал по дому. Примиренных ради, разве можно было предположить, что это место, прежде казавшееся мне воплощением мрака и безысходности, столь глубоко укоренится в моей душе?
Я лежал на мягчайшей перине и тосковал о жестком матраце. Я слушал бормотание городских крыс, но вспоминал раздражающий шелест нетопыриных крыльев. Я смотрел на ряды бочек, а видел перед собою бугрящиеся валунами стены Хантер-холла…
И с той же силой, с которой прежде мечтал вырваться из каменной тюрьмы, я желал вернуться.
Надо сказать, что я все же осознавал безнадежность этого желания, как и то, что оно — лишь страх перед новой жизнью, каковой следует перетерпеть. И я терпел. Постепенно становилось легче, я привыкал к людям, а люди ко мне.
Но верно, прежде, чем рассказывать о них, стоит упомянуть о самом месте, которое постепенно становилось моим домом.
На Гарден-Мьюс редко заглядывали туманы. Рожденные на берегах Ривер, они расползались по Сити, накрывая дома и улицы молочной взвесью. Туманы хозяйничали в бесчисленных дворах Западного аббатства, по мощеной жиле Стрэнда спускались до судейского Холл-баурна и пышного Ковент-Гарда. Они пробовали на вкус помпезные дома-игрушки Мэйфилда и грязные хибары Восточного порта, и только добравшись до Кенсинг-тауна, останавливались. Пораженные великолепием Альберт-холла, туманы замирали, обнимали стены и слушали голос вечного эха. Но изредка белая муть все же проливалась на разноцветные булыжники Эннисмор-Гарденс-Мьюс, чтобы убедиться: здесь по-прежнему нет ничего интересного.
Сам я понял это в первую же ночь.
Улочка. Пятаки газонов. Крохотные палисадники с кустами роз, непременно белых или кровяно-алых. Лишь у дальнего дома, в котором обитала старуха Джиллс, слишком глухая, чтобы обращать внимание на мнение общества, полыхала желтым цветом очаровательная Juane Desprez.
Еще здесь бывшие конюшни отчаянно притворялись коттеджами. Получалось из рук вон плохо, как у деревенского актера-самоучки, вообразившего себя принцем Датским. И если снаружи дома казались лишь странными, то изнутри вся их странность оборачивалась многими неудобствами. Низкие потолки, широкие и нелепые лестницы. Камины, которых хватало лишь на то, чтобы обогреть комнату-другую и сквозняки, прочно поселившиеся в остальных. Гулкое эхо и тонкие перегородки, сквозь которые просачивались не только звуки, но и запахи.
Последнее было особо мучительным.
Но постепенно я привыкал. Да и другого выхода не оставалось: злопакостный мистер Хотчинсон, встретиться с которым мне так и не удалось, оплатил аренду на год вперед, а подсчитав оставшиеся в моем распоряжении финансы, я не без сожаления отбросил мысль о переезде.
Итак, отведенные мне покои располагались в задней части дома, примыкая к просторному и насквозь пропахшему олифой и дегтем помещению, в котором угадывался каретный сарай. Место для будущей мастерской более чем удачное, пожалуй, оно в точности соответствовало описанным мною требованиям. Сами комнаты — спальная и гостиная — были невелики, однако радовали чистотой.
Первое, что бросилось в глаза, когда я переступил порог своего нового жилища, — это великолепнейший гобелен ручной работы. На темно-синем полотне лев с единорогом держали королевский щит, на котором идущие львы Плантагенетов мирно соседствовали с алым шотландским, а золотую арфу ирландцев венчали "fleur-de-lis" Генриха VIII Миротворца.