Генералу, перед глазами которого вот уже сутки стояло лицо человека, первой группой приговорённого к кинжалу, вдруг отчётливо вспомнились давным-давно забытые слова, которые он сам писал в характеристику к личному делу майора Дарси лет двенадцать назад.
Краткое, яркое, как звезда, воспоминание тех дней мучительно исказило его лицо. Он помнил:
«...Убеждённый последователь имперского Закона и правления, он является поборником долга не на словах, а в делах, и защищает честь офицера столь же пылко и стремительно, сколь солдат искренне любимую женщину; чистота поступков и чувств майора Дарса Дерека де Клер-Амато, подкреплённая по-воински чёткими манерами и воспитанием, полученным в доме прославленной династии, являются, бесспорно, положительными качествами, и, по моему разумению, майора Амато следует представить...»
Генерал опустил листок с резюме на зелёный бархат скатерти и закрыл тяжёлыми, крупными руками лицо. Глаза его, тысячи раз утруждённые за двенадцать бессонных дней и ночей, закрывались сами собой. Но перед внутренним взором Демьена Бринака стояло все то же юное, смешливое, сильное, молодое лицо, обрамлённое темно-каштановыми кудрями, с двумя горячими искрами всегда верных и отчаянно свободных глаз. Лицо, которому много лет завидовал бледный, скуластый и невыразительный, внешне рано подросший, созревший Демьен. Лицо, которое смеялось, улыбалось и трепетало перед стариком, милостиво впустившим его в свою тень.
Демьен Бринак открыл налитые свинцом глаза, внезапно ощутив, что действие очередного питья заканчивается, как усталость волнами гуляет по его телу, вселяя странную, тоскливую оцепенелость... долгую, плачущую, тянущую внутреннюю боль...
«...столь же пылко...»
«...в пенистой связи...»
Генерал внезапно схватил бумагу и, борясь с собой, но неудержимо сжимая кулак, комкая трепещущий, хрустящий лист, рывком вложил в четвёртую папку, с силой затянув темно-синие тесёмки, дрогнувшие кратким сухим треском, растаявшим в тишине.
Демьен Бринак размеренно и глубоко дышал, лицо его потемнело, глаза сверкали скрываемой, жгущей все тело лихорадкой, и стороннему наблюдателю, если бы был такой, могло показаться, что человека, обличённого огромными влиянием и властью, снедает безумное, всепоглощающе бешенство, сплетённое с внутренним протестом, что в глазах генерала, волей судьбы более других военных приближённого к Высокому Двору, застыло выражение зверя, пойманного в капкан. Яростно не желающего вонзать клыки в собственную лапу, но отчётливо слышащего стремительно приближающийся лай своры яростных псов.
Затем взгляд его, дрожащий и чёрный, переместился на раскрытую книгу эльфийской поэзии, мгновение замирал, остановившись и фокусируясь на ней...
Уголки его сжатых губ задрожали, рука внезапно рванулась вперёд; генерал схватил книгу и со сдавленным криком швырнул в угол кабинета.
Она упала, странно скрипнув деревянным переплётом, словно хриплая жалобная птица, и застыла в полутьме, будто брошенный, беззащитный птенец.
А затем на пол медленно скатился задетый книгой кувшин с водой для цветов. Лужа стремительно расползалась, в темноте похожая на свежую кровь.
Генерал вздохнул и закрыл руками лицо.
Утро застало его в широком кожаном кресле с высокой спинкой, в кресле, подаренном почти двенадцать лет назад вместе с честью присвоения полковника. Он рассеянно смотрел в размытую розово-серую даль, простирающуюся далеко вперёд и вверх за широким, распахнутым, полным холодного ветра окном, в клубящиеся предгрозовые облака.
Все в доме было свежо, неубрано и мертво. Получив второе из писем, он выгнал слуг, сжимая зубы, едва сдерживая руки, рвущиеся крушить, едва скрывая ярость и бессилие.
Письма и сейчас лежали на столе, распечатанные, полупрочтенные. Закапанные воском от таящих свечей, постепенно заливающим строку за строкой. Всего их было сорок два, и все они были доставлены за последние два часа.
Сэр!
Узнав о Вас ту тщательно скрываемую правду, о которой говорит теперь весь свет, я с негодованием отвергаю все полученные от Вас предложения как делового, так и личного характера. Вместе с письмом возвращаю мой долг.
Конечно, Вы понимаете, что в данном случае, с Вашей нынешней репутацией, я не могу и не желаю принимать Вас в доме моих почтённых родителей; надеюсь, Вы не станете настаивать на личной встрече. Сожалею обо всем, что нас прежде связывало.
...ещё мне искренне жаль, что благодаря вам тень упала и на него, особенно после того, как он выбрал отставку, чтобы получить наконец заслуженный покой. Если бы это было в моих силах, репутация учителя была бы очищена вашей кровью, но, боюсь, ваша смерть ничего не изменит и не вернёт, — кроме, возможно, восстановления некой хотя бы формальной справедливости, которую принесёт самим своим фактом.
Ну ты! Блядский затраханный мудак! Вонючий педераст! Голубой урод! Только выйди на улицу, мы тебя живо всей сворой отдерём! Чёртов аристократишка! Траханый богатей! Деревенская скотина! Убирайся в свою Дряннову и заройся там в говно! А ещё лучше — сдохни! Мы будем тогда спокойны. Все.
У-у-у, сучья морда, пусть демоны облапят тя да разнесут твою чёртову жопу, — то-то будет радости!..
Мужики приречных кварталов. Настоящие, блин, мужики!
Да! Да! Да!
Наконец-то! Я дождалась этого, дождалась!..
Мой адвокат придёт к тебе завтра утром, и я желаю уже через неделю получить развод. Желаю тебе оставаться всегда таким румяным, надушённым и твердолобым кретином, в которого я влюбилась только по глупости и по молодости.
Жаль, конечно, что твоя карьера теперь нигде, — ведь ты всегда так переживал за неё, тебе ведь столь дорога была твоя «фамильная» честь!.. Впрочем, я ведь предупреждала тебя, когда все поняла, я предупреждала тебя; ты выбрал сам, и наконец-то ты наказан за все это, за все, что я пережила... Дьявол, как же я!..
Прощай. Уверена, мы не увидимся больше никогда. Как ты этого хотел.
Уважаемый Даре Дерек Амато.
Понимая всю тяжесть переживаемого Вами момента, мы хотели бы облегчить Ваши переживания и, насколько это возможно, умерить Вашу боль.
Наш клуб известен своей незапятнанной, кристально чистой репутацией даже среди наиболее притязательных поклонников истинных ценностей в жизни и любви. Членами его являются такие значительные люди, как глава суконной гильдии господин Вольдемар Вингранс или госпожа Матильда де Файвар де Пейрон; мы с пониманием отнесёмся к Вашим пристрастиям, убеждениям, философии. В отличие от остальных, мы ни в чем не обвиняем Вас. Наоборот, мы страстно желаем Вам помочь. В нашем салоне Вам будет легче высказаться, самому все переоценить, пе- реобдумать, заново озвучить, понять. Мы сумеем выслушать, понять и принять вас; более того, высказанная в нашем кругу, Ваша история приобретёт иной свет и наполнится новым смыслом.
Даре...
Даже не знаю, как правильно написать тебе.
Да, ты все понял, я уверен, я вижу это по твоим глазам, чувствую всей кожей, плечи горят.
Я не могу оставаться с тобой, я даже не могу оставаться в этом городе, как не мечтал бы жить здесь всегда.
Уезжаю очень скоро и очень далеко; мне крайне тяжело расставаться с тобой, и ещё тяжелее знать, что ты сумеешь удержаться и не пытаться найти меня, чтобы снова разрушить мою жизнь. Но я также и рад, потому что знаю твою нерушимую твёрдость, — ты не воспользуешься моей слабостью. Не придёшь ко мне на рассвете или закате, зная, что твоя воля и страсть снова смогут меня сломить, потому что, кроме них, кроме света твоих пылающих глаз, в мире нет почти ничего.
Мы останемся разлучёнными до конца наших дней; быть может, увидимся за невидимой гранью Разделённой, или встретимся лишь за стеной предвечной Тьмы, по воле Владыки, защищающей наш мир. Но вопреки расставанию, мы будем вместе — во всех мгновениях, прожитых вдвоём. В мечтах, в страданиях, во снах. В стихах, не сложенных и не высказанных никем.
И я всегда буду помнить тебя.
Генерал Даре Амато медленно, тяжко открыл глаза, всматриваясь в поднимающийся солнечный диск, и внезапно ему показалось, что вечное Солнце взирает на него чьим-то пронзительным, бросающим в дрожь лицом.
Но у него уже не было сил, чтобы пугаться, удивляться или трепетать. Лоб его был покрыт испариной, лицо очень бледно, с висков тоненькими струйками стекал холодный солёный пот, губы и пальцы непроизвольно мелко дрожали.
На расслабленных, укрытых белым шёлком халата коленях покоилось лишь последнее письмо, с массивной сургучовой печатью, гербовыми знаками Высокого Двора и стандартными строками официального уведомления высших лиц Империи по вынесенному и подтверждённому обвинению в государственной измене. Строк, не использовавшихся в пределах Дэртара со времён Седьмого Нашествия.
Генерал не знал, что сегодня это обвинение предъявлено ещё почти полусотне человек; но если бы узнал, его решение не стало бы иным — он с детства шёл по дороге, с который было не свернуть.