Александр ЛозневойДОРОГА В ГОРЫ
Глава первая
Солдат плотнее прижался к земле, сровнялся с бугорком и замер: показалось, что у леска, где белеют цистерны, кто-то прохаживается. «Часовой небось, кто же иначе?» Не решаясь двигаться, солдат настороженно всматривается. «А может, там никого нет? Может, померещилось?»
Облако наползло на луну, и она потонула, как тонет гривенник, брошенный в воду. По полю побежала густая тень, заволокла и лесок, и цистерны. Положив винтовку на локоть и придерживая ее за ремень, солдат двинулся дальше. А в душе — беспокойство; «Не фашисты ли там? Может быть и такое. В их руках, слыхать, все правобережье…»
Из мглы опять всплыли цистерны, большие, белые, как сугробы снега. Стало видно почти всю территорию склада. Вон к леску убегают столбы с густо подвешенной на них колючей проволокой. Чуть левее — ворота из жердей, дощатая будка сторожа…
Солдат раздвинул ветки шиповника, густо растущего вдоль изгороди, прислушался. Вокруг — гнетущая тишина: не слышно даже сверчков, которые обычно не умолкают в такие теплые августовские ночи. Чудно: пушки, моторы — все умолкло. Или война устала, выбилась из сил?
Тишина и радовала солдата — кто не ждал ее в громе войны! — и угнетала. Один в поле, да еще ночью, он тревожился, зная, что враг может появиться в любую минуту. Обманчива тишина на фронте.
За леском взметнулись сполохи: артиллерия! Долетел звук: сначала — выстрел, затем — разрыв. К одинокому голосу орудия присоединился гул моторов. Он нарастал, приближался и вот уже повис над головой — воющий, противный, страшный. Под облаками запрыгали вспышки разрывов: бьют зенитки. А немного спустя со стороны реки, где переправа, донесся громовой раскат. Высоко в небе, как раскаленные мечи, скрестились огни прожекторов. Замельтешили пунктиры трассирующих пуль…
Там, на переправе, — однополчане Донцова. Тяжко им. На тот берег, конечно, еще не успели, и вдруг — налет, ночная бомбежка. Нет хуже, когда не видишь в темноте ни самолетов, ни отрывающихся от них бомб!
Час назад Степан Донцов тоже был там, на переправе, лежал вместе с солдатами за насыпью и стрелял из винтовки. С ними был и командир взвода лейтенант Головеня. Усталый, но, как всегда, разговорчивый, неунывающий, он переползал от одного окопа к другому, подбадривая солдат, помогая им выбирать цели. Если правду сказать, с ним было как-то легче.
Внизу, у парома, скопился обоз. Много раненых. Переправа шла медленно, и надо было отбиваться, сдерживать врага огнем. А в стороне от переправы, средь чахлого кустарника, у леска, маячили белые цистерны…
— Ни одной капли горючего врагу! — приказал лейтенант.
Донцов повторил приказание. Он и сам понимал: придут немцы — будет поздно. В последнюю минуту командир задержал его. Подошел, глянул в глаза, проникновенно добавил:
— Желаю удачи… Ждем на той стороне…
Прошел час, а может, и больше. Донцов все еще лежал возле проволоки. Стихли, успокоились зенитки, растаял гул моторов. Только где-то далеко в степи продолжали стонать тяжелые орудия. Ну что ж, пора… И, поддев штыком нижний ряд проволоки и скрутив ее, Степан бесшумно переполз на песчаную гладь складского двора. Прислушался, быстро вскочил и пробежал мимо бочек к цистернам. Цистерны действительно огромные. Горючее в них, как видно, припасено для уборочной. Уж он-то, бывший комбайнер, это понимает: не так давно сам работал в поле, дорожил каждой каплей горючего. И вот сейчас придется взорвать целый склад… Жалко все-таки… «А врагу оставлять не жалко? — вдруг обозлился на себя Донцов. — Черта лысого фашистам, а не горючее! Да и что, в сущности, эти цистерны? Крупинка по сравнению с тем, что уже сожжено, разрушено, брошено на произвол судьбы!..»
В памяти снова встал хутор Гречишки: несколько белых хат над озером. В садах, как кровь, пламенеют вишни. У дороги — стена ржи. Дальше, за бугром, — железнодорожная станция… Там пулеметно-артиллерийский батальон, в котором служил Донцов, впервые понес большие потери. Да, это было двадцатого июля, утром, когда из-за бугра, от станции, неожиданно выползли немецкие танки. Они шли прямо на батарею, как будто знали, что у артиллеристов почти не осталось снарядов. Он, наводчик Донцов, начал целиться в головной. «Огонь!» — закричал Головеня. А слева, подминая кусты, показались еще и еще танки. На серой чешуйчатой броне их виднелись кресты. Танки уже не ползли, а мчались, норовя смять артиллеристов, раздавить, втоптать в землю. Заряжающий Вано Пруидзе схватил последний снаряд, и тут лейтенант приказал взорвать орудие. Солдаты касками черпали песок с бруствера, набивали им орудийный ствол. Донцов отходил последним, разматывая на бегу обрывок телефонного провода. И когда увидел, что расчет спрятался в укрытии, упал и с силой дернул за провод. От взрыва дрогнула земля, посыпался песок в траншее…
Легко ударяя ладонью о железо, Донцов по глухому звуку почувствовал, что цистерна полна до краев. Ага, вот и кран: стоит повернуть его, и все. Но кран на замке, не откроешь. «Может, выстрелить? — мелькнула мысль. И тут же — другая — Ни в коем случае! Себя выдашь и приказ не выполнишь».
А горючее надо взорвать. Взорвать немедленно.
Донцов тревожно оглядывается на восток, где алеет полоска зари, и бросается к бочкам. Привычным рывком, как умеют делать трактористы, переворачивает одну из них и слышит — в отверстии клокочет бензин. Бензин расплывается вокруг цистерны, ползет под нее. Донцов выхватывает спички, но тут же замирает: возле ворот слышатся шаги, приглушенный говор. Оттуда приближаются два силуэта.
Четко работает мысль: назад, к цистернам!
Прижавшись спиной к железу, Степан различает человека в фуфайке. Это, пожалуй, кладовщик-предатель: в руках у него канистра. А вон тот, второй, идущий за ним? В короткой куртке, каких наши не носят, с автоматом на груди… И говор вовсе не наш… Немец!
Звякнула пустая канистра. Мимо, совсем рядом, мелкими шажками прошел человек в фуфайке. Еще минута, и гитлеровец поравнялся с краем цистерны. Донцов чуть подался назад и с размаху ударил фашиста прикладом по голове. Кладовщик вскрикнул, побежал к изгороди. Попробовал перескочить через нее, да зацепился, забарахтался на проволоке, гремя канистрой…
Чиркнула спичка — и синий огонек сразу вспыхнул, перекинулся на бочки, взметнулся по стенкам цистерны.
Перемахнув через изгородь, Донцов отбежал к опушке и только тут остановился, как бы опасаясь, что пламя может потухнуть. Но столб огня уже взметнулся до самого неба, и вдруг — грохот!
Донцов падает, и ему кажется, что под ним вздрагивает вся земля.
Глава вторая
После частых, почти непрерывных боев у лейтенанта Головени осталось всего-навсего двое рядовых и один сержант. Еще там, на Дону, погибли командиры расчетов Дроздов и Неревяткин. Потом не стало наводчика Крупени, заряжающего Григоряна. Погибли и еще многие…
Давно уже нет пулеметно-артиллерийского батальона. Нет и первой роты, в которую входил взвод Головени. Отступление несло с собой большие потери: люди словно таяли на дорогах.
Раненые, неспособные двигаться, отставали в пути. Крестьяне подбирали их во ржи, в лесочках, укрывали на чердаках, в подвалах. Лечили, как могли.
Вечным сном спят убитые — кто в степи, кто в селениях, а кого унесли в море мутные донские волны. Уцелевшие продолжали отступать — на лошадях, пешком, мелкими группами и отделениями. Враг преследовал их, опережал, встречал десантами, бомбил, обстреливал с самолетов. Смертельно уставшие солдаты все же нет-нет да оказывали сопротивление: скопившись где-нибудь на удобном рубеже, у реки или на опушке леса, подстерегали врага и с ожесточением истребляли его.
Так было и вчера на берегу Кубани, где Головеня организовал оборону, чтобы дать возможность переправиться на ту сторону реки обозу и раненым. Совсем молодой, с еле пробившимися усиками, невысокий, он стоял на дороге и, встречая солдат, отставших от своих частей, направлял их за насыпь. Никто не ставил перед ним эту задачу. Он сам взял ее на себя. Поступил так, как велела совесть.
Стуча топорами, солдаты долго возились с поврежденным паромом. Уже в темноте на него погрузили первую группу тяжелораненых, и паром отвалил от берега. Но едва добрался до середины реки, как невесть откуда появились самолеты. Над переправой повисли долго не гаснущие ракеты, завыли бомбы. Одна из них ахнула рядом с паромом, и тот накренился так, что люди, кони, повозки посыпались в воду. Тут и там на широком плесе вставали водяные столбы, свистели осколки. Откуда-то слева ударили зенитки. С насыпи застрочил пулемет. Все, кто мог, схватились за винтовки…
Сбросив бомбы, самолеты улетели. Гроза, казалось, миновала, можно было возобновить переправу. Но вслед за бомбежкой начался артиллерийский обстрел. Точно через каждые две-три минуты взвывали и разрывались снаряды. Огонь, рассчитанный на измор, выматывал нервы у бойцов. Никто не мог знать, когда он кончится.
— Методически бьет, сволочь, — выругался Головеня.
— На всю ночь завел, — подхватил кто-то из солдат.
Но переправа не прекращалась.
Двое солдат по канату перебрались на паром, застрявший на середине реки, и погнали его назад, к правому берегу. Из темноты паромщиков подгоняли нетерпеливые хриплые голоса, но громоздкое судно, казалось, стояло на одном месте.
А когда паром подошел наконец к берегу, почти рядом с обозом разорвался тяжелый снаряд. Осыпанные землей ездовые, вскочив на брички, задергали вожжами, пытаясь сдать назад или отъехать в сторону. Но это было невозможно. Заржали, поднялись на дыбы кони. Застонали раненые. Брички цеплялись одна за другую. Ездовые ругались, увеличивая сумятицу. А снаряды рвались и рвались в самой гуще обоза.
И все же тяжело нагруженный паром отчалил от берега, стал уменьшаться, таять и вскоре совсем исчез, как бы растворился во мгле. Сотни людей, напряженно следившие за ним, облегченно вздохнули: