Но работа не клеилась. На уме другое.
«Как же так, — думал старик, — почему наши, отступая, даже мост не взорвали? Выходит, позволили сесть себе на хвост?.. Эх, вояки…»
Матвей Митрич — старый казак, понимает, что к чему на войне. Два года сам на германской был… С Буденным вместе города брал… Конечно, приходилось и отступать, не без этого. Но отступать тоже надо с умом: враг наседает, а ты в панику не пускайся, отходи с толком, с расчетом. Главное — сумей оторваться от него, чтобы на хвост тебе не сел!
Дед насторожился, услышав всплеск на реке. Поднял голову и увидел, что к берегу из последних сил гребет солдат. Хотел подбежать к нему, помочь выбраться, а тут — фашист. Пришлось притаиться в кустах.
Гитлеровец схватил солдата, вылезшего из воды, скрутил ему руки. Солдат без шапки, босой. «Снял, бедолага, чоботы, — подумал дед, — утонуть боялся. А того и не знал, что смерть на берегу поджидает…»
Дед проводил взглядом пленного и засеменил к воде: он же видел, что солдат плыл с винтовкой и выронил ее возле самой осоки. А немец, выходит, не заметил этого.
Осмотревшись по сторонам, дед закатал штаны выше колен, вошел в воду и начал щупать дно граблями. Так и есть — винтовка! Взял ее в руки, открыл затвор— в полной исправности, только патронов нет. А к чему она? Солдаты с пушками и то отступают… Но тут же стал укорять самого себя: «То есть как к чему винтовка? Какая б ни была война — с пушками, с самолетами, — а без винтовки не обойтись. Она, что ложка: всегда необходима».
Дед обошел приземистую копну, опустился на корточки и засунул винтовку под самый низ сена.
Хотел было снова взяться за грабли, да какая там работа! Постоял немного и побрел домой, в Выселки.
Глава пятая
Кабинет директора школы в станице Бережной пришелся обер-лейтенанту Хардеру по вкусу. В кабинете осталось все так же, как было: стол, желтое кресло, обитое кожей, стул. Обер-лейтенант удобно развалился в кресле и закурил сигарету. Переезд утомил его. Хотелось отдохнуть, подумать о своем Нейсе, куда, как видно, не скоро придется вернуться.
На столе — телефон, приемник с усеченной шкалой, так что, при всем желании, не настроишься на Москву. Обер-лейтенант повернул ручку, и в комнату ворвался бравурный марш с трескучим барабанным боем. Хардер самодовольно улыбнулся, вытащил из кармана зеркальце. На него глянуло молодое, чисто выбритое лицо. Под прямым удлиненным носом — светлые усики. Такие же светлые волосы свисают на лоб к переносице. Губы тонкие, жесткие.
В дверь постучали, и Хардер спрятал зеркальце, выключил приемник:
— Войдите!
На пороге появился человек в рыжем гражданском костюме, плечистый, упитанный, с ничего не выражающим лицом, каких много.
— О-о, господин Квако! — поднял брови Хардер.
— Так точно, герр капитан!
— Карашо! Очень карашо! Но, господин Квако, я не есть капитан. Господин Квако много служит немецкой армии, а путает знаки различий.
— Виноват, repp обер-лейтенант! Но для меня вы уже…
— Хо-о! — улыбнулся Хардер.
Он предложил Квако садиться, и тот осторожно опустился на край стула, внимательно следя за каждым движением обер-лейтенанта. Кто знает, может, от Хардера зависит все его будущее? Еще неизвестно, как сложатся обстоятельства…
Обер-лейтенант полистал блокнот, нашел нужные записи и заговорил:
— Мы позваль господин Квако на большой дела. Вы будете говорить штурмбанфюрер. — И Хардер покосился на дверь смежной комнаты.
Квако проглотил улыбку, насторожился. Хотя Хардер и не назвал фамилии штурмбанфюрера, Квако догадался, что это не кто иной, как представитель защитных отрядов, обслуживающих батальон, проще — эсэсовец. Он, Квако, уже испытал удовольствие иметь с ними дело. Сколько ни делай — все мало. А попробуй не выполни задание, так они же тебя и прикончат… Он, конечно, рад служить немцам, но хотел бы иметь дело, ну, хотя бы вот с Хардером. Хардера он знает. Правда, тоже фрукт, но все-таки обходителен.
Дверь отворилась, и в комнату вошел толстый лысый офицер с витыми погонами на широких плечах. Он шумно опустился в кресло, с которого успел вскочить Хардер, а Квако поспешно пододвинул Хардеру свой стул. Полное, налитое кровью лицо штурмбанфюрера казалось неживой маской. На лбу его, от начала лысины до переносицы, пролегла глубокая вертикальная складка, словно кожа в этом месте была разрезана и наспех сшита.
Штурмбанфюрер окинул Квако деловым взглядом и заговорил на чистом русском языке:
— Я знаю, вы многое сделали для германской армии. Я вижу в вас передового человека России, прекрасно понявшего ход времени. Скоро кончится война, и мы оценим ваши заслуги. А пока надо работать! — штурмбанфюрер повернулся так, что складка на лбу стала еще глубже. — Запомните: вы больше не Квако. Вы понимаете меня?
— Так точно, понимаю!
— Вы — солдат. Русский солдат…
Квако хотел было сказать «понимаю», но эсэсовец поднял руку, остановил его:
— Это надо выучить, как «Отче наш», — и бросил через стол старую, изрядно потертую красноармейскую книжку.
Квако поймал ее на лету, вытянулся во весь рост, руки по швам: все будет исполнено!
А эсэсовцу не хотелось затягивать встречу с агентом. У штурмбанфюрера уйма других дел. И поэтому он сразу приступил к главному.
Квако должен немедленно отправиться на перевал. По пути радировать о положении в горах: войскам СС нужно знать, есть ли там большевики, где они, сколько их…
— После этого, — продолжал он, — вы пойдете дальше, в Сухуми. Судя по всему, город скоро будет взят войсками фюрера. Нам нужны списки, — он посмотрел в упор немигающими глазами, — списки активистов. Понимаете? Вы там жили. Это ваш город…
— Так точно! — отозвался Квако и подумал: «Все знает!»
Эсэсовец вытащил из нагрудного кармана бумажку, заговорил чуть вежливее:
— Служба требует порядка. Как это у вас говорят? «Погуляли — пора и честь знать». Прошу!
Квако пробежал глазами текст заранее подготовленной расписки. Таких расписок он еще никому не давал. Особенно поразила последняя строка: «Трусость, отказ от выполнения задания влечет за собой расстрел». Эсэсовец встал, давая понять, что время не ждет, и подал агенту ручку. Агент макнул перо в чернила, на секунду заколебался, но тут же ровным почерком вывел: «Андрей Квако».
— Все. Остальное с командиром батальона, — штурмбанфюрер кивнул головой в сторону Хардера. — Помните: точность — благородство королей! — заключил он и, не сказав «до свидания», вышел из комнаты.
На зов Хардера явился высокий, тонкий, как жердь, фельдфебель и увел Квако с собой.
Через пятнадцать — двадцать минут дверь снова открылась, и перед обер-лейтенантом вытянулся в струнку русский солдат. На ногах его рваные кирзовые сапоги, коленки брюк неумело заштопаны суровой ниткой. Рукав гимнастерки от плеча до локтя разорван, а из прорехи выглядывает бинт с запекшейся на нем кровью. Пилотка хоть и старая, но молодецки сдвинута набок.
— Хо-о! — с восторгом произнес Хардер.
Солдат поднял руку к пилотке, скороговоркой доложил:
— Рядовой сто двадцать первого полка, пятой дивизии!..
— Гут! Карашо!
…С наступлением вечера Квако незаметно покинул станицу Бережную. Ему предстояло примкнуть к какой-нибудь группе советских воинов и поскорее стать для них своим парнем-фронтовиком. Боже упаси подать повод для подозрения! Поступить неосторожно — значит лишиться всех благ, а они, эти блага, уже так близко. Подумать только: речь идет о Сухуми, где он, Андрей Квако, опять завладеет отцовским домом! Два этажа, магазин, винный погреб… Из окон видно море… Под окнами пальмы, магнолии…
Когда-то, задолго до революции, торговец Арнольд Квако купил этот чудесный дворец у какого-то абхазского князька. Там родился он, Андрей. С тех пор прошло много времени, но он не забыл ни светлых комнат, устланных коврами, ни картин итальянских мастеров, что висели на стенах большого зала. А в конце зала — белый рояль… На нем играла мать… Сохранилось ли все это? А почему бы нет? Конечно, сохранилось! И если так, как приятно будет войти в старый отцовский дом и снова стать его хозяином!
Глава шестая
Придерживаясь зарослей тальника, Головеня и Пруидзе торопились к станице. Там, на окраине, их должен встретить Донцов. Ждет ли? Не ушел ли один в горы?
Чем ближе они подходили к станице, тем больше казалось, что встреча может не состояться. И подозрительный след шины на земле, и отсутствие людей вокруг, и окурок немецкой сигареты — все это настораживало, заставляло думать, что враг уже впереди.
Пруидзе развернул окурок, понюхал — совсем свежий.
— Может, наши курили? — высказал он предположение.
— Не могли, — возразил Головеня. — Наши отступают, откуда же трофеи?
Пошли дальше, еще внимательнее поглядывая по сторонам. И едва приблизились к дороге, что вела в станицу, как увидели мотоциклистов. С бешеной скоростью летели они навстречу, оставляя за собой тучи пыли. Если бы не кукуруза по сторонам дороги, круто пришлось бы обоим.
Мотоциклисты пронеслись мимо и, повернув к мосту, исчезли.
— Эсэсовцы, — сказал Головеня.
Широколистые толстые стебли затрудняли движение, шумели над головой. Приходилось все время раздвигать их руками, проталкиваться боком. Но зато здесь безопасно: заметить человека в кукурузе почти невозможно. Правда, беспокоит шум листьев, да мало ли от чего они шумят? Стоит уйти подальше от дороги, и там — никакой опасности. Но в том-то и беда, что уходить нельзя: где-то у дороги ждет Донцов. Скорей бы найти его: три человека — это уже группа!
После мотоциклистов на дороге никто больше не показывался. Не видно и пеших немцев. Но что они заняли Бережную и сидят там — в этом Головеня не сомневался.
Наконец окраина станицы стала видна отчетливее, яснее. Но не она привлекала сейчас внимание: в противоположной стороне, у реки, показались два пешехода. Уж не Донцов ли нашел попутчика?
— Может, Жукова встретил? — прошептал Пруидзе.