— Ложись на дно окопов! — крикнул Дронов, плотнее прижимаясь к неровной сыпучей стенке.
Не обращая внимания на свист осколков, он продолжал наблюдать за полем боя. А из окопов слышались стоны — кого-то не уберегло и укрытие…
И опять шли гитлеровские автоматчики, поддерживаемые минометным огнем. Им, вероятно, казалось, что в окопах уже никого не осталось в живых. Но взвод жил и продолжал бой, несмотря на потери. Теперь уже сам Дронов стоял за пулеметом, сменив тяжело раненного первого номера соседнего расчета. Пальцы крепко сжимали рукоятки «максима», глаза ясно видели цель — новую волну оголтелых фашистов. «Да сколько же там этой нечисти?!» — с бешеной злобой вопрошал себя Дронов, ведя огонь. Он увидел, как от кожуха стали отлетать струйки пара.
— Демчук! Собери всю воду из фляг, слей в ведро и неси к пулемету! — приказал Юрий подносчику патронов.
Боец взял ведро и исчез за изгибом траншеи. Через несколько минут он вернулся с пустым ведром и двумя фляжками.
— Ну что? — спросил младший лейтенант.
— Вот в этих двух немного осталось, в остальных — пусто.
Демчук приблизился к пулемету, достал из-под каски пилотку, обернул ею руку и стал откручивать горячую пробку наливного отверстия.
— Не надо! — остановил его Дронов. — Воду во флягах оставим для раненых.
— А как же пулемет? Скоро «плевать» начнет…
Дронов и сам понимал, что без охлаждения ствола пулемет много не настреляет. Пуля в раскаленном стволе теряет убойную силу, не долетает до цели.
— Демчук! — крикнул он бойцу. — Бери ведро и — в деревню! Мигом!
До первых домов было метров шестьсот. Пока туда бежит, потом оттуда с ведром воды… Надо дать «максиму» передышку. И тут — еще одна тревожная мысль: «А сколько же патронов осталось?» Дронов чувствовал: патроны на исходе. Да еще связь прервалась… Положение создавалось критическое. Немцы снова зашевелились. Командир взвода не знал, сколько еще продлится бой: час, два?
Сзади слева чадили подбитые артиллеристами «тигры». И это прибавляло сил, поднимало дух пулеметчиков. Вскоре вернулся Демчук с водой. А тут и помощь пришла — отделение автоматчиков. По траншее к Дронову бежал незнакомый сержант. В руках у него были две цинковые коробки с патронами. За ним едва поспевал солдат, нагруженный тремя такими же коробками.
— Товарищ младший лейтенант! Прибыли в ваше распоряжение!
Дронов готов был расцеловать сержанта: вовремя помощь пришла, и патроны теперь есть.
— Спасибо, сержант. Кто вас прислал?
— Капитан Житков.
Дронов знал: теперь они выстоят. По сердцу прошла приятная волна: он подумал о начальнике штаба батальона, о своем земляке…
Пыль, дым, грохот, крики — все смешалось в нескончаемый рев боя. Такого ада Дронов даже в мыслях представить не мог. Не заметил, как в траншею шлепнулась мина. Правую ногу обожгла боль. В сапоге почувствовал теплое, липкое. «Надо перевязать, а то потеряю много крови», — подумал Юрий. Он сел на дно окопа, стал снимать сапог. Ничего не вышло. Подбежал солдат — пожилой, черный от пороховой гари. Достал нож, осторожно разрезал голенище. Снял сапог и портянку, стал бинтовать…
За Королевской рощей садилось тусклое, будто обессилевшее солнце. Поле перед рощей тоже пожухло, потускнело. На темном фоне виднелись серо-зеленоватые бугорки — трупы вражеских солдат. Не прошел враг!
Опираясь на палку и волоча раненую ногу, младший лейтенант двигался по траншее. Он обходил расчеты, радуясь первой победе и горько переживая понесенные утраты. Боевую задачу взвод выполнил, но цена, цена…
Рана оказалась не опасной. В медсанбате из ноги вынули пять осколков. Утром Дронова с группой раненых отправили на машине на железнодорожную станцию, там посадили в вагон, и Юрий поехал лечиться. Лежал он в городе Грязи, Воронежской области, в эвакогоспитале 3364.
Лечение затянулось. Дронов томился в госпитальной палате, часами читал газеты и книжки, писал письма. Он посылал их в Москву и в дивизию. С нетерпением ждал и жадно читал ответы. Домашние новости были скупы: отец работал на заводе, мать тоже трудилась на старом месте — на почте. Радовало, что в Москве стало спокойнее, воздушные налеты прекратились, лишь изредка прорывались одиночные самолеты-разведчики.
А от Виктора, старшего брата, не было никаких вестей. В письме из госпиталя брат сообщил: выписываюсь, ждите новый адрес. Потом пришло письмо с дороги: еду на фронт. А куда — неизвестно. И все — ни слуху ни духу.
Из расспросов прибывавших раненых Дронов узнавал, что его дивизия освобождает Украину, с боями подходит к Днепру. Была весточка от Житкова:
«Выздоравливай и догоняй нас. Вероятно, встретимся теперь за Днепром…»
Ногу подлечили, можно было ходить без костылей. В середине октября Дронов выписался. Вместе с ним из госпиталя вышел старший лейтенант Алексей Шестаков из соседней дивизии. Он был ранен тоже в ногу и, хотя нога не совсем зажила (ходил еще с помощью палки), все же упросил врачей выписать его вместе с Дроновым.
Алексей считал себя везучим, а это ранение называл пустяковым недоразумением. На Курской дуге у него был такой удивительный случай. Во время боя он наблюдал за противником в бинокль. Фашистская пуля ударила в правый объектив, пробила корпус, прошла между пальцами правой руки и задела правое ухо. Так, небольшая царапина… К счастью для Шестакова, бинокль оказался тогда на месте, перед глазами. Об этом невероятном случае узнала вся дивизия, о бинокле рассказывали легенды. К Алексею приходили из других рот и батальонов, чтобы взглянуть на бинокль, подержать его в руках.
В другой раз жизнь Шестакову спасла трофейная зажигалка. Старший лейтенант носил ее в левом нагрудном кармане. Пуля ударила в грудь — удар приняла зажигалка, а на теле остался небольшой синяк. Шестаков долго хранил свою спасительницу. Хоть и нельзя было пользоваться зажигалкой — пуля раздробила ее, а берёг, как дорогую вещицу.
Вот с этим Шестаковым Дронов и вышел из госпиталя.
— Ну что, Юрий? Бабушкин аттестат[1] в кармане, можно двигать на передовую.
И они двигались — где пешком, где на попутной машине. Дорога вела их по украинской земле, только что освобожденной от оккупантов. Прошли Полтаву и всё не могли догнать свои дивизии. Но это больше радовало, чем огорчало; значит, хорошо воюют наши, крепко бьют и гонят врага.
В дороге Дронов и Шестаков еще больше подружились. Алексей родом был с Урала, в нем чувствовалась рабочая закваска. Он был старше Юрия, выглядел солидней. Крепкий, плотный, широкоплечий, Алексей напоминал русского богатыря, которому все нипочем, который все осилит.
Фронтовое чутье и расспросы вели друзей верным путем в их дивизии, которые уже вышли к Днепру. Туда и прибыли Дронов и Шестаков. Но свою дивизию Дронов не застал на месте: после длительных боев ее, сильно потрепанную, отвели в тыл на переформирование.
— Что же делать? Не пойду же я в тыл искать дивизию, — сокрушался Дронов.
— Конечно. Не дело — идти назад, воевать надо, — рассудил Алексей. — Знаешь что? Давай-ка со мной, в нашу дивизию.
Так и решили. К вечеру они разыскали штаб 97-й гвардейской стрелковой дивизии, и Шестаков все уладил насчет Дронова. Юрия назначили командиром пулеметного взвода в учебный батальон дивизии, который в это время находился на правом берегу Днепра, на плацдарме.
С Шестаковым пошли на переправу. По пути им встретились указатели. На придорожном щите большие буквы призывали: «Даешь Киев!» На перекрестках и поворотах ловко орудовали флажками фронтовые регулировщицы. К переправе двигались танки, артиллерия, шла пехота. В этот нескончаемый поток влились и Дронов с Шестаковым.
Первое время Юрий и Алексей служили в одном батальоне, потом Шестакова перевели в другую часть. Они изредка встречались, узнавали друг о друге все, что можно было узнать. Уже в Польше Шестаков отличился со своей ротой в боях, дивизионная газета напечатала его портрет. Отважный офицер был представлен к званию Героя Советского Союза, которое и получил в июне 1945 года.
На правом берегу Днепра Дронов разыскал свой батальон. Командовал им гвардии майор Михаил Михайлович Ольшевский. Комбат ввел прибывшего офицера в обстановку. Сказал, что батальон, как и другие части дивизии, ведет боевые действия, одновременно готовит для дивизии сержантский состав. Краткую беседу гвардии майор закончил такими словами:
— Так что вы попали, можно сказать, в «полевую академию». Служить будете в пулеметной роте гвардии старшего лейтенанта Васильцева. Взвод принимайте сегодня же. Ваш предшественник выбыл из строя — получил тяжелую контузию.
От командира батальона Дронов направился туда, откуда раздавался многоголосый гул боя. Юрий уже слышал такое на Курской дуге. Полученное там боевое крещение подготовило молодого командира к последующим суровым испытаниям.
Здесь, на плацдарме, шли непрерывные бои. Командующий 5-й гвардейской армией генерал-лейтенант А. С. Жадов для форсирования Днепра в первый эшелон выделил три мотострелковые и одну воздушно-десантную дивизии. В их числе была и 97-я гвардейская. Форсирование началось севернее Кременчуга в ночь на 3 октября, когда Дронов был еще в госпитале. Однако плацдарм на западном берегу Днепра тогда занять не удалось. Были захвачены лишь остров Каска и отдельные островки помельче.
Здесь, на Каске, 97-я гвардейская стрелковая дивизия попала в трудное положение. Песчаная часть острова, захваченная гвардейцами, была совершенно открытой. Она хорошо просматривалась и простреливалась врагом. Окопы, вырытые в песчаном грунте, от частых разрывов снарядов и мин осыпались, наполнялись подпочвенной водой. Подвижные части стрелкового оружия забивались песком. В боях на острове наши подразделения понесли немалые потери…
Перед прибытием Дронова в 97-ю дивизию она в составе 5-й гвардейской армии была переброшена на захваченный войсками фронта плацдарм южнее Кременчуга. Части дивизии вели бои за уд